— Я знаю, что ты врешь, — говорю я.

— Ох ты, прямо ты знаешь, — пьяно кривится он. И глотает еще одну порцию мутного суррогата. — Что ты можешь знать?

— Ты думаешь, мне не жаль матери? Ты думаешь, ты один такой несчастный?

К чему это он?

— Нет, нет. Я не думаю так, — оправдывается вслух отец.

— Думаешь, — горько бросаю я.

— Я и о тебе думаю.

«Нужно бы еще бутылку взять».

— А ты у меня денег спроси. Я сэкономил немного.

— Каких денег?

«Разве я что-то говорил о деньгах?»

— Ты не говорил, ты думал.

Отец останавливает стакан с суррогатом перед самым ртом и долго смотрит на меня. Его рука дрожит, и муть из стакана два раза переливается через край, оставляя на столе маленькую темную кляксу. Наконец он приходит в себя и проглатывает любимое пойло.

— A-а, это фокус такой? — он пьяно улыбается — Это вас что, в школе теперь такому учат?

— Отец, перестань придуриваться. Ты ведь умный человек, ты знаешь, что такому нельзя научить. Ты что, не понимаешь, я знаю все твои мысли. Я знаю все, что ты сделал. Я знаю, что ты два раза изменил матери и жалеешь об этом. Но сейчас о другом. Ты врешь, что бросишь пить! — Я перехожу на сдавленный крик: — Ты думаешь, что тебе незачем бросать пить! А ты обо мне подумал?!

Я прячу лицо в ладони, мне тяжело.

— Матери изменил? — Его глаза опускаются вниз.

«Откуда он узнал?»

— Из твоего мозга, папа, — глухо говорю я сквозь ладони.

Минут пять мы молчим.

— Значит, ты должен знать, что я жалею об этом. Очень жалею, — наконец выдыхает отец.

— Да, знаю. — Я отрываю ладони от лица и смотрю в его глаза, в которых все четче и четче виден страх. — Знаю, отец.

«Ничего ты не знаешь».

— Знаю, — почти шепчу я.

Теперь и отец боится меня, это понятно и без ядриков. Господи...

— Ты бросишь пить? — Мой голос дрожит.

— Я даже не знаю, что тебе и сказать. Получается, тебя нельзя обма... И давно у тебя так?

— Помнишь, как я утонул?

Отца передергивает, ему до сих пор страшно.

«Если б он тогда умер, она бы меня убила...»

— Я не хочу об этом вспоминать. — Он поднимает бутылку и допивает с горла.

— Я просто отвечаю на вопрос. С того момента, как очнулся тогда, на берегу.

Отец крутит в руках пустую бутылку.

«Да, ситуация... как же теперь с ним? Надо найти еще на бутылочку...»

— Да дам я тебе на твою бутылочку! — Я достаю из кармана две помятые сотни и зло бросаю их на стол. Отец хватает их дрожащей рукой и резко поднимается.

«Ух ты!»

— Ты это, ты если что... в общем, давай попозже еще об этом поговорим. Это ж интересно, такие способности!

«Это на пять бутылок у глухих хватит!»

— Возьми одну нормальную в магазине, пап. Помрешь же от суррогата.

— Ниче, ниче, сынок. Мы живучие. — Он радостно смеется, но мое сердце сжимается в комок от повода этой радости. Господи, как же мне тяжело...

Я понял, ты похожа на змею, огромную, безостановочно ползущую вдаль, в поисках новой жертвы. Я вернулся, река. Я принес тебе твой яд.

Безжизненная зима рисует на окнах холодные узоры. Запах свежего дерева, горящей лампадки, сладковатый страшный запах разлагающегося тела, запах слез и пустоты. В комнате голые полы, обутые люди, занавешено зеркало.

Я смотрю на отца, безмятежно лежащего со скрещенными на груди руками. Два с половиной года между смертью двух дорогих мне людей, кроме которых я в этой жизни больше никого не любил.

Огонек лампадки неторопливо покачивается, и по фотографии отца, словно жирная муха, ползает тень. Иногда она наползает на его улыбку, иногда покрывает глаза, и мне кажется, что эта тень и есть смерть, торжествующе ползающая по своей пище.

Я перевожу взгляд со старого снимка и смотрю на мертвое лицо. Оно спокойно. И мне это непонятно. Папа! Папа! Я остался один во всем мире, как же ты можешь быть спокоен?!

Две незнакомые мне старушки кладут по монете в гроб и отходят к стенке, быстро крестясь и шевеля губами. На платке одной из них красный подпрыгивающий ядрик.

«Господи спаси от смертушки».

У дверного проема один из собутыльников отца, у него удовлетворенное лицо, он уже успел похмелиться на кухне. Там сестры отца в огромной кастрюле варят постный борщ, обсуждая шепотом последнюю серию своего любимого сериала, и выдают всем соболезнующим по стопочке.

Я, улыбаясь, смотрю на четыре фиолетовых кругляшка, скачущих по голому полу, зачем вы здесь? Я и так все знаю. Мне уже не надо видеть мысли людей, вы всему научили меня, я знаю эту лживую свору насквозь.