Старушки испуганно поглядывают на мою улыбку, мне плевать, пусть спишут на помешательство от горя, пусть вообще не списывают, мне плевать. Я обвожу ненавидящим взглядом присутствующих, резко опускаю глаза и иду сквозь них к выходу. Мне хочется побыть одному, не видеть этих людей, пришедших сюда постоять с грустными лицами, думая о том, не забыли ли они выключить дома утюг? Эх, Анна Сергеевна, шли бы вы отсюда домой, проверили бы утюг, зачем вы здесь? Впрочем, я знаю. Страх собственной смерти притащил вас сюда, и вы теперь с трепетом смотрите на мертвое лицо своего соседа, с которым вам было не лень ругаться каждый день, и ваше лживое сердечко замирает.

— Сочувствую, — меня обнимает начальник отца.

«С третьего участка нужно трубы забрать и сдать, там тысячи на три будет. Пусть Санек, как обычно, вечером вывезет».

— А если Санек заложит? — шепчу я ему в ухо.

— Санек, хм, да мы с ним... — Он осекается и испуганно отшатывается. Я вижу его удивленные глаза, и иду дальше. Дайте же мне побыть одному!

Я захожу за дом и, прислонившись к забору, плачу. Здесь я свободен от их взглядов и от их липового сочувствия, слезы льются легко, понемногу снимая напряжение с уже не выдерживающего сердца. Если бы я остался среди них, оно бы, изношенное горем, разорвалось на лохмотья.

Плакать там? Наверное, это правильно, но я так не могу. Я не актер, и для меня жизнь не театр. Жизнь — это честность, и в первую очередь с собой. А с ними... не надо бы, но я не могу лгать, так я слеплен, и никто уже не перелепит. В этом вечность.

Слезы бегут по моему лицу, я вытираю их рукавом, я очищаюсь. Я один на один со своим горем, это тоже честность, разве кому-то из них сейчас плохо так же, как мне? Конечно нет, но мне нужно возвращаться, я пока еще не готов бросить им открытый вызов, я еще не готов открыто показать им свое презрение, я как никогда слаб. Я впервые смотрю на этот мир абсолютно одинокими глазами, а их сотни, тысячи, миллиарды, и они единое. Огромная масса, похожая на тучу, надвигающуюся на мое хрупкое небо.

Тягостные, давящие душу шаги, я делаю их только потому, что так надо. Так говорят они — надо! Свечку надо держать так, стоять надо здесь, надо помянуть водочкой, надо вызвать попа, надо, надо, на-а-адо...Идите все на...Что вам всем здесь надо?!

Я возвращаюсь, стараясь не смотреть в их глаза, стараясь пропускать их мысли мимо. Старшая сестра отца сочувственно смотрит на меня, в уголках ее глаз я вижу капельки влаги. Она медленно подходит и проводит рукой по моим волосам.

— Бедненький мой.

«Бедненький мой».

Спасибо теть Света, думаю я. Вы, наверное, единственная здесь живая душа, которой по-настоящему жаль. Отца, меня, всех людей. Мне тоже всех жаль, теть Света, а больше всего дерево, там, в школьном дворе. Вы знаете, его все-таки спилили, и намного раньше, чем я думал.

Я плачу, уткнувшись в ее плечо; замечая это, делаю огромный вдох, сжимаю зубы и останавливаю слезы. Я должен быть сильным, теть Свет. С этого дня и до того момента, когда жирная муха-смерть решит, что я уже готов к употреблению...

Ты отдаешь свою воду морям — и ждешь ее возвращения. И она возвращается дождями. Река, я пришел. Ждала ли ты меня, так же как дожди?

— Дома хлеба нет!

«Тебе не сказать, ты сам не догадаешься!»

— Куплю, — кричу я в трубку и с силой жму на красную кнопку.

Никогда не говорил жене о ядриках, успел вовремя понять: никогда ничего не говори жене, когда-нибудь она обернет все сказанное против тебя.

В цеху гремят станки, с утра до вечера, но это не спасает. Теперь ядрики постоянно прыгают, носятся туда-сюда, веселятся на полную, и я безостановочно слышу мысли находящихся рядом. Они ненавидят меня, они презирают меня, их выворачивает от моего присутствия, и они чувствуют мою силу...

— Эй, ты че это куришь, давай иди ебошь!

— Помнишь, у тебя был случай, когда ты по пьянке полез целовать двенадцатилетнего мальчика?

Лицо бригадира мгновенно белеет, он сдавленно глотает слюну и оглядывается по сторонам.

— Ты это, ты че это? Ты это...

«Мамочки...»

— Какая у вас тут работа самая легкая? — спрашиваю я, медленно выпуская из легких мутноватый дымок.

Но через какое-то время они находят способ избавиться от меня, и тогда я просто иду на другую работу, я нигде еще сильно не перетруждался. У каждого навалено в шкафу, разница только в размерах куч.

Станки одновременно замолкают, и в тишине я слышу звон в ушах, мерзкий, несмолкаемый, приобретенный за три месяца работы здесь. Я устало плетусь в раздевалку, от звона постоянное ощущение, будто у тебя тяжелейшая форма гриппа, и ни энергии, ни радости от этого не прибавляется. Как же меня все это уже достало! Работа, жизнь, ядрики! Жена...

Нужно не забыть купить хлеба... Господи, это не главное. Главное в том, что я больше не могу! В Том, что я уже не в состоянии слышать их мысли, это беспрерывное копошение червей, не знающих света и не желающих его знать. Господи!