В раздевалке едкий запах работяг, каждый вечер пьющих от безысходности дешевый суррогат. Его смрад выходит через поры вместе с потом и усталостью, они уже отравлены им навсегда, но иногда я завидую им. Как же мне хочется быть отравленным тем же, чем и они, но я не могу. Я не могу глотать эту муть, меня выворачивает, я не ощущаю ни опьянения, ни радости, я не нахожу успокоения; тот яд, который во мне, сильней.

Шумный, спешащий город обволакивает пылью и выхлопными газами; я, сжавшись в металлический шарик, прорываюсь сквозь него вперед. Вечер — самое трудное время, мысли озлобленных, усталых людей похожи на маленьких черных скорпионов. Они выцеливают и бросаются на мой мозг, жалят его, причиняя невыносимую боль, и я едва сдерживаю крик, мне хочется сдохнуть, но я не могу. Мне нужно купить хлеб, иначе этот ад дома, эти пропитанные ненавистью мысли моей жены. Когда-то она до безумия любила меня, а теперь... И я знаю, почему она меня ненавидит... дьявольские ядрики!

Очередь вздрагивает от напряжения, обливается потом и желчью, ее тошнит от самой себя, я заключен в ней, мне нужен хлеб. На прилавках безумствуют фиолетовые и красные комочки, перепрыгивая друг через друга, сталкиваясь и разлетаясь в разные стороны, я закрываю глаза. Я не могу видеть, слышать, я жить не могу!

— Уснул, что ли?! — истеричный крик.

Я открываю глаза, передо мной жирно напомаженные губы, сведенные в судорогах ненависти.

«Еще один мудак!»

— Давай заказывай! — кричат мне ядовито-красные губы продавщицы.

— Полторы булки, — тихо говорю я.

— Еще чего! Я резать не буду!

«Чмо!»

Фиолетовые ядрики облепляют ее лицо, сжимаясь, протискиваются в ноздри, заползают под синий халат, красные сливаются в одно большое пятно...

— Вы знаете, то дерево в школьном дворе, его все-таки срубили, вам жаль? — еле слышно выдыхаю я, опираясь на прилавок.

Она берет в руку длинный нож, напомаженные губы начинают подрагивать, глаза расширяются, и узкое лезвие входит прямо под левую грудь. Она удивленно смотрит на свою руку, убившую ее и, закатив глаза, валится на пол...

Ты бежишь вперед. От чего? Или к чему? Остановись, река, посмотри на меня. Я такой, каким ты сделала меня, я стал похож на тебя — бегу от себя, чтобы вернуться к себе. Твой яд сделал свое дело.

Стены зеленого цвета, рассеянный успокаивающий свет, стол с двумя аккуратными стопками папок, за ним бородатый человек в белом халате; из рукавов, словно мурены из нор, две руки с надутыми венами. Напротив я, на деревянном стуле, сложив на коленях замок из кистей рук. Я смотрю вниз, стараясь не встречаться взглядом с этим человеком, я пытаюсь быть осторожным в ответах. Если бы я только мог не отвечать, просто встать и уйти, но это невозможно. Отсюда не уйти, не ответив правильно.

И еще я не хочу видеть своих вечных спутников, эти красные и фиолетовые шарики, подарок бегущей где-то там, далеко отсюда, реки. Он может заметить даже один вскользь брошенный на них взгляд, и тогда не помогут даже правильные ответы. И тогда снова нейролептики, электрошок, кожаные ремни, впивающиеся в тело, солнце с другой стороны решетки.

— Итак, — человек с муренами из рукавов значительно покашливает — Вы перестали видеть своих друзей?

Я раскаянно улыбаюсь...

— Да, у меня прошли галлюцинации, — отвечаю я.

«Хитрит, гаденыш».

Я чуть было не срываюсь ответной фразой, но до слез прикусываю нижнюю губу и сжимаю замок кистей. Глупо сейчас обнаружиться. Я не сделал этого два года назад, не сделаю этого и сейчас.

— А вы уверенны, что это были галлюцинации?

«Сейчас поймается».

Я делаю вид, что задумываюсь; его лицо выжидательно, так же как и руки-мурены.

— Да, — я несколько раз киваю. — До сих пор не могу понять, как я мог воспринимать это, как реальность? Хм, ядрики. Доктор, я так благодарен вам...

«Врет, сука».

—...за то, что помогли справиться с болезнью. Лекарства, психотерапия, да, это здорово действует.

— А как же убитые вами двенадцать человек, включая вашу жену?

«Хорошая ловушка!» — Руки-мурены как никогда напряжены.

Конечно, мне хочется закричать, что я не убивал их, что это ядрики заставили их убить самих себя, начиная с зарезавшей себя продавщицы и кончая выпрыгнувшей с восьмого этажа женой. Это они так защищали меня, я не хотел ничьей смерти! — кричит мой мозг.

— Вы же сами понимаете, что я никого не убивал. — Я поднимаю голову и смотрю в его глаза. — А самоубийство жены... доктор, пожалуйста, не напоминайте мне...

Он напрягшимся телом наклоняется вперед, он ждет срыва. Два года назад я полностью пересказал ему все его мысли, и он очень хочет построить на мне свою карьеру, ведь таких, как я, у него не было за всю его практику, и он ждет, когда я снова подтвержу свое умение...Мне даже кажется, что он верит в ядриков, но, я отравлен, а не идиот...