Голоса зазвучали глуше. Никита ничего разобрать уже не мог. И вдруг Аглаида заволновалась:

— Ой, как похожа... А вот и родимое пятнышко... и пупок наружу... она... Моя копия в молодости... Она знает обо мне?

— Нет!

— А чем она до этого занималась?

— Захочет — расскажет.

— Здорова она хоть?

— Ну и сука ты, мамаша! Ты лучше о другом подумай. Дочь про отца спросит. Что скажешь? Эти справки покажешь? Так вот, я твои бриллиантовые цацки все забираю. А теперь, дешевка, садись и пиши от руки бумагу, чтобы твои волкодавы мне кости не переломали. Или у тебя еще вопросы есть?

— А если это не она?

Купец дал понять, что разговор окончен.

— Будь моя воля, я б тебе, стерве, все ноги повыдергивал. А если это не она, то ты, бездетная дура, будешь иметь дочь сиротинку из детского дома. Но имей в виду: если она останется со мною, я, когда умру, ей в завещании про твою мерзость все напишу. — Он встал с дивана. — Ну-ка, папку возвращай. Мы уезжаем с твоей дочкой. Захочешь, найдешь нас. А пока давай девке на приданое свои брюлики. Мне не вечно жить, замуж хочу ее выдать за нормального парня.

Аглаида была сражена его напором. Она тихо спросила:

— Почему ты так много просишь?

Купец раздумал уходить. Он бросил саквояж на стол.

— Тебе в базарный день червонец была красная цена, ты хочешь, чтобы я и дочку твою так оценил? Курва! Пиши бумагу.

Мастифф предупреждающе зарычал, а дог и ухом не повел на резкий тон старика. Он улегся у его ног в позе охранника.

— Что писать? — спросила Аглаида.

— Пиши: я такая-сякая немазаная шалава, за воспитание моей дочери до совершеннолетия выплачиваю ее благодетелю и воспитателю господину Лодырделю в миру носящему имя Купец, скотскую дань. А именно восемь комплектов бриллиантовых украшений стоимостью двенадцать миллионов долларов.

От ребенка отказываюсь второй раз. Стерва мать — Аглаида Зауральская. Написала?

— Написала.

Купец взял записку и быстро пробежал ее глазами.

— Я так понял, что ты от дочки не отказываешься?

— Не отказываюсь!

— Поставь число и подпись. Поставила?

— Да!

— А теперь собак убери в соседнюю комнату, я тебе еще чего хочу сказать.

Аглаида беспрекословно выполняла все приказания Купца.

— Хасюмото! Карасава!

Она вывела собак в соседний зал и закрыла за ними дверь. Затем обернулась к Купцу. У того, как у фокусника из рукава, вдруг выскочила плеть и оказалась зажата в руке. Аглаида не могла понять ее предназначения, пока Купец не замахнулся.

Вжик, и красный рубец заалел наискосок на спине. Купец бросил плеть на пол и сказал вскочившему Никите:

— Бери саквояж, поехали за товаром.

— За что? — воскликнула Аглаида.

— Было бы за что, вообще убил бы.

Никита вопросительно смотрел на хозяйку. Прикажет — он тут же заломает старика. Но хозяйка молча снесла унижение.

— Что мне делать? — обиженно подрагивающими губами спросила она Купца.

Перед тем как выйти из квартиры, Купец приказал:

— Стол накрывай, мамаша. Давай, суетись! А ты, — он пальцем подозвал Никиту, — возьми саквояж. Поможешь нести.

До лифта бежала за ними Аглаида.

— Езжайте быстрее. Я, наверное, не дождусь. Умру от счастья.

Дверца лифта закрылась за Купцом и Никитой. Купец посмотрел на часы.

— Час двадцать и двенадцать миллионов в кармане. Работать молодой человек надо так, чтобы милиция тебе честь отдавала. Неси, неси. Я тебе сейчас вместо этих бриллиантов «золотце» на семьдесят килограммов отвалю.

Внизу к Никите присоединились Олежек-медведь и еще пара серьезных мужчин. На их вопросительные взгляды Никита развел по сторонам руками.

— Пока все нормально. Едем за товаром.

— А что за товар?

— Самому хочется глянуть!

Глава 22

Повозка времени неспешно дотащилась до бархатного сезона. Купец в одиночестве сидел в кресле на площадке перед домом и смотрел на море. С улицы позвонили. Купец не торопился вставать. Он теперь никуда не торопился. Вниз по дорожке поскакал огромный дог. Собака через минуту прибежала обратно.

— Кто там? — спросил пса Купец. — Я никого не жду. Молчишь, тварь бессловесная? Ну, молчи, молчи. Придется идти мне встречать.

Старик оперся на костыль и стал медленно пересчитывать ступени. Тридцать их было от дома до калитки. Открыл.

— Федор! Какими судьбами? Проходи. — Затем прикрикнул на собаку: — Чему радуешься, дурак? Если я помру, этот архаровец продаст тебя только так. И не ластись к нему. Или запах Ии учуял?

Старик покосился на Федора, вдруг что скажет в ответ. Молодец, промолчал. Сели в беседке. Купец выставил на стол бутылку вина.

— Не обессудь. Хозяйки нету, разносолов нема. А для разговора бокал вина самый раз. Спазмы в горле расширяет. Выпьем?