Девушку Оксану мелко трясло. Она обеими руками держалась за шею. Я ее слегка пожалел и тут же забыл.

Вездеход Быка стоял впритирку, был в надлежащей мере грязен. Бык предпочитал неброские, но самые мощные машины. Ну, естественно.

Я открыл заднюю дверь, сел — ноги наружу, прячась от ветра, но так, чтобы девушку Оксану из поля зрения не выпускать. Быку пришлось стоять передо мной навытяжку, и мизансцена сия проливала мирру и ладан на мою истерзанную, заплеванную душу.

— Дай! Сразу две давай, не жмоться.

От черных шершавых горошин, мгновенно растаявших на языке, мир сделался реален и четок, как строевой плац. Горошины смыли начисто картинку со стекла, но, вместе, выдернули пробки из ушей, дрожь из пальцев, тошнотный ком из желудка, гвозди из ребер, жжение из губ-оладий. Я знал, что и опухоли спадут буквально через несколько минут и еще через несколько рассосутся гематомы. Я знал это точно.

А картинку я уже помнил и так.

Пульсирующий желвак на затылке горошины тоже убрали начисто. Палка все еще валялась на краю обрыва в траве. Просто обломок доски с темной корой по краю... с обзолом, вспомнил я. Ну, теперь совсем хорошо. Дура-девка, саму бы тебя тем же по тому же...

Я вновь протянул руку:

— Дай!

— Вадной, бойсе двух нейс-зя. Сейдеть-ско пук, ао'та хвоп, квовуфка в гововуфку — х'яп! Гемо'аидайный инсуйтик, будьте 'юбезны! П'и вск'ытии никаких сведов, но на вид твупик о-осень неквасивый...

— Дурак, — сказал я, — Ибн-Сина. Сумку подай, скот.

— Ты фсе-таки поостовофней на пововотах, вадной. Заносит, мофефь не в-фписаться. Свок и тебе когда-то выйдет, да? Уф я тебе тогда за твои своветьски п'идумаю фто-нибудь особенного. Специайное, д'я тебя вить-сно. Думай об этом, вадной, думай.

Бык вытащил полную сумку, копию моей, утраченной вместе со всем остальным. И в сумке, конечно же, призывно звякнуло. Я выбрал темную флягу.

Свинтил пробку.

Сделал глоток.

Сделал другой.

Подержал напиток во рту, гоняя по нёбу, лаская языком.

Блаженство.

Сладкий дымчатый привкус грецкого ореха и мягкий толчок изнутри в темя благородным алкоголем.

В такие случающиеся промежутки на маршруте я люблю сладкое. Я вообще сладкоежка. Любишь сладкое — вырастешь добрым. Мне мама так говорила.

— Отнеси ей... — я покопался пальцем в горлышках, —...вот это. Замерзнет девица.

— «Гатишь кас-зенное добво на васходуемый мате'ьял...

— Ладно, не заводи — шарманку... Неси.

Пока Бык делал четыре шага туда и почти столько же обратно, я успел глотнуть сладкой ореховой влаги еще разок. Просто для удовольствия. Представил, как алкалоиды взаимодействуют с нейроанальгетиками боевой группы в моей собственной крови. Наверное, это похоже на микроскопические атомные взрывы.

— Ну-ка, чего это у тебя в ухе? Вытаскивай, вытаскивай.

В правой мохнатой ушной воронке Быка прятался наушник-капля. Даже сквозь посвист ветра и шум песковозов внизу пробился долбящий звучок. «Айрон мэджик», что ли.

— Да ты у нас меломан. Железный фанат. Не знал. — Я правда не знал. И черт с ним. — Где колеса мои? У вас ночь была, чтобы найти.

— Квянусь, вадной, весь говод на уф-фы поставиви! Ис-сем. Менту'у подквючиви, гаиф-фников. Ско'ей ф-всего, неп'едви-денная наквадка, бывает, сам с-знаесь.

— «Оазис»... ну, шалман, который почистили, — это с какого краю?

— Местные васзбовки. Мы ни п'и т-сем.

— Вы всю дорогу ни при чем. Дай!

— Скойко тебе, вадной? Какими?

Я прикинул, сказал. Бык отслюнил тонкую пачечку.

— А помельче нет? Тут замучаешься... ладно. Вот придушат где-нибудь из-за паршивого рубля.

— Не фастай по помойкам, и не п'идуф-фат.

— Как раз туда собираюсь. Набор.

Жирные глазки Быка загорелись. Если я гребую набор — значит, вот-вот. Цель проклюнулась. Развязка, понимаешь, близка. Для порядка Бык поломался:

— Да вадно тебе, вадной, с-сто ты ф-все сам да сам, до самого конца. Ты тонко секто' обознат-сь. А ус-з мы там дайф-фе своими сивами...

При этом распахнул переднюю дверь, погрузился внутрь, отклячив жирный зад, под сиденья, зашуровал там.

Я почти весь высунулся наружу. Момент был подходящий. Я смотрел на натянувшиеся камуфлированные портки.

Но я сдержался. «Подходящий момент». Даже прыснул двусмысленному и не слишком приличному намеку.

Девушка Оксана скорчилась, подоткнув мою куртку. Опять моросил дождь. Сейчас девушка Оксана была лишь брошенным гадкими дядьками одиноким ребенком, замерзающим, которому некуда идти, у которого никого на всем этом жестоком свете не осталось. Никого? Хорошо, если так. Ребеночек... У меня заныло в затылке, несмотря на действие черных горошин. Черт, пить действительно не надо бы сейчас...