Ух, и крепок же спирт у Небритого! Ух, и чистый же продукт!

— Попить дайте, — сказал я, и, пока я пил, пока, не возразив ни звука, искали Небритому тапочки, пока, проливаясь в желудок, тухлая казенная водичка разбавляла там, внутри, съежившийся в слизи комок це-два-аш-пять-о-аш, картинка моя, иным не видимая, так же медленно и плавно рассасывалась в прокуренном милицейском помещении и наконец благополучно рассосалась. «Стакан-ластик» — он не всегда должен содержать собственно спиртное.

На воле шел дождь и было темно. Впрочем, посветлело, как только мы втроем плечом к плечу вышли из мрачного двора на проезжую улицу под фонари.

Я ощупал в кармане приятно непохудевший бумажник, возвращенный мне. Небритый в тапочках («Во! — сказал, когда подали, — мои! Кровные!») дрожал рядом. Круглоголовый оглядывался. Он явно чего-то или кого-то ждал. Я — тоже, но главного я не дождался. Мне почему-то казалось, пока нас выпускали, что и тигренка свистнутого — свистнутого ли? — мне сюда же подгонят, ан нет.

Тогда я толкнул плечом этого самого Серого:

— Где тут у вас поближе крематорий?

— Ты! Коз-з... какого крематория еще тебе?!

— Ну, оазис. В котором сгорают время, мысли и воля. Отпразднуем условно-досрочное? Спрыснем свободу?

Он — я видел это в мокром свете фиолетовых фонарей — снова начал медленно сатанеть, но усилием загнал чувство вглубь.

— Тебе вообще — куда? — продолжал я; вот черт, и этот, плотный, коренастый, а все-таки на какой-то паршивый сантиметр, но выше меня. — Если тебе туда, то нам, — махнул, не глядя, — в другую сторону.

Небритый не выдержал откровенной моей наглости и стал бочком-бочком отходить. Я поймал его за рукав: «Стой».

— Ты зачем взял этого придурка? — кивнул на Небритого Серый.

— А черт его знает, — ответил я. Честно ответил. Я действительно не знал. Ну... почти не знал, скажем так. Не хотелось оставаться один на один с этой ночью, с этим маршрутом, с этим городом. С этим Серым, если угодно. То, что угнанного джипа не оказалось, подтвердило мои опасения.

Возле нас, разбрызнув лужу, тормознула «Тойота», черная, как и ее стекла. Распахнулась дверь, но никто не вышел.

— Дальше его потащишь? — зло прошипел сквозь зубы Серый. — Мне он не нужен.

— Мне нужен. — И, не обращая внимания на забормотавшего Небритого («Да я, мужики, я — ничего... я дойду...»), втиснулся сам и втиснул его на заднее сиденье.

Круглоголовый что-то сказал водителю, плечистому, как он сам.

— Не-е, — сказал им я, похлопав по спинке сиденья, — сперва в кабак!

Серый отчетливо выматерился, а потом буркнул что-то еще, и мы рванули.

— Слышь, друг, тебя хоть как звать-то? — шепнул рядом Небритый. — Я — Санек... О! Да ты ж там костюм забыл... ну, пиджак! Тормози их, вернемся, заберем! Хороший пиджак, ну, я ж видел. Постирать если.

И только тут я понял, что я — такой же, как и он, мокрый, дрожащий от промозглого холода, и никакой обогреватель меня не согреет, и никакое тепло не вынет из груди ледяной Неизбежности, а один лишь девиз мой на сей случай жизни: «Обстоятельствам — нет!» Но не было под рукой ингредиентов, как не было уверенности, что найду все потребное там, куда, может быть, везет меня этот Серый. Хорошо бы — на свои Поречаны, которые он «держит». Хорошо бы это было правдой. Хорошо бы.

Вот выпью, подумал я, и увижу, где нахожусь.

Вслух сказал же:

— Вернешься, Санек, — пути не будет. Плевал я на пиджак... — Завершив, по своему обыкновению, из святого источника: — «А жабо — что нам жабо! Мы уже и без жабо — лыка не вяжем...»

Да-да, та самая фразочка, вы правильно поняли.

Глава 8

Небесное и земное

И было все, что может пожелать человек, то есть решительно все, от разливного пива до бутылочного.

— На брудершафт, ребятишки?

— На брудершафт. Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Машина расплескивала небесную воду, сделавшуюся на краткое время земной, асфальтовой водой, чтобы вот-вот стечь в реку, а там — в море, а в конце концов вновь стать, возвысясь, Водой Небесной и сочетаться с женихом своим, Небесным Воздухом, а нам на маленькой сморщенной черной Земле, наш удел — Огонь; и в нем сгораем...

Вот! Видите? Опять! Что значит вовремя не принятый девиз! Опять она, эта правда! На кой, как выразился Фингал, очередной камешек под колесом моего маршрута, она нужна-то?! Разве поможет она небритому Саньку, которого потрясывает не столько от недостаточной опохмелки, а от страха и непоняток: куда везут? зачем везут? почему этот нездешний мужик в пиджаке... то есть без пиджака уже, почему он такой наглый? почему его слушается сам Серый? почему из трезвиловки выпустили вот так вот неправильно, прям посреди ночи?.. Помогут скрещения Стихий тому же Серому, в круглой, как шар, бритой башке которого тоже каша из непонятностей (их-то я мог примерно определить), и злость, и наверняка что-то еще?.. Помогут тем, кто сейчас живет, дышит, спит, пьет, мечтает, совокупляется, вожделеет, томится, грустит, ржет, рыдает, просто тихо ждет смерти и в этом городе, и в тысячах городах других, по берегам других рек?.. Помогут ли они мне с моими неумолимо истекающими двадцатью четырьмя часами?..