— Чш-ш!

Я прикрыл ей рот ладонью и забрал из вывернутой руки свой бумажник. Прижалась она ко мне, ища тепла, как же.

— Ай, девочка Оксаночка, ай как нехорошо. С тобой по-человечески, а ты что? Ладно, не сержусь, проехали. Учти, поможешь мне — будут тебе денежки, не чета этим. Что здесь — мелочь... Значит, говоришь, нет поблизости ночного? Как же нам быть, когда душа жаждет, а тело слабеет? Куда ты меня вела? Правда к себе? Ну, ты дурочка, ведь меня первый раз видишь... Ну, не хлюпай, не хлюпай. Где у вас торгуют по ночам? Я же вижу, тебе тоже нехорошо.

— Во... во-от.

— Ну, пойдем, пойдем, сама постучишься, чужому-то не дадут небось, ага?

Я не вслушивался в ее переговоры со светящимся еле-еле окошком, лишь держался вплотную, отсекая возможность побега. И в дом, когда открылась дверь на деревянном крыльце и легла полоска света, не пустил. Только денежку дал. А потом принял тяжеленькую пластиковую бутыль.

Полторашки такие, чтобы кто знал из культурной публики, в народе моем любимом зовут — «чекухи». Чекушка — чекуха, понятно, да? От малого к большему. Все выше, и выше, и выше!..

Девчонка сунула мне шуршащий комочек.

— Это еще что?

— Как что? Сдача.

Тою же рукой, что кошелек вытащить хотела. Машинальным, знаете, таким движением, автоматически. Это видно, а если не видно, как сейчас, в темноте, то чувствуется, поверьте.

Господи! Сущий на небесах! Спаси ты меня и помилуй! Огороди от спеси и чванства, от снисходительной жалости и брезгливого любопытства горних высот к подножним болотам! Ничего не знаем мы о ближних своих, о дальних, о живущих бок о бок, выше и ниже, рядом и за горизонтом!

Но Господь, как сказано где-то в катехизисе моем, — молчал. Впрочем, я что-то зарапортовался...

— Себе... дурочка, себе сдачу оставь.

— Х-холодно, дядечка...

— И я к тому же. Без закуски можешь?

— Я по-всякому могу. У меня конфетка есть... вот. Только слиплась.

Ну вот тут ну никак не мог я ее не поцеловать, зассышку эту и минетчицу. Дитя своего времени и вечную юность мою. Как напоминание... неважно о чем. Напоминание.

Однако вспомнился мне и утренний хич-хайкер Федя, и я спросил, прежде чем глотнуть:

— Спирт?

— Не. Туг спиртом не торгуют. «Сам». Мы нарочно сюда ходим, чтоб не отравиться дрянью у цыган. Они димедрол мешают...

— Надо же, и тут до меня тральщики побывали, фарватер обезопасили. Ты зачем столько взяла-то? Не отравиться, так опиться, да?

Она — я ощутил под курткой — пожала плечами, а я... ну конечно — немедленно выпил! Вполне приличный самогон оказался.

И она, не вылезая у меня из-под руки, запрокинув растрепанную, мокрую, слипшуюся перьями головку юной поречанской бабетты из самой нашей посконной глубинки и провинции, окраинной, неумелой еще шлюшойки, — со мной за компанию выпила и она.

И по-прежнему от нее пахло туалетной водой «Эгле». Двадцать баксов за 50 мл.

Глава 11

Во сне и наяву

Разрешите задать вам один пустяшный вопрос. Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грусти?.. Можно подумать, вы с утра ничего не пили! Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

— Укрой меня еще чем-нибудь. Мне холодно.

Я огляделся в ее незнакомой комнате и, ничего не найдя впотьмах, набросил поверх одеял нашу общую куртку, а сам вернулся к окну. Пол леденил ступни, откуда-то дуло; я, голый, покрылся гусиной кожей, но это было даже приятно по контрасту с разгоревшимся вдохновенным пламенем внутри.

У окна стоял стол непонятной формы, на столе возвышалась темная чекуха и стакан, и была даже пригоршня тех же конфет, извлеченных девушкой Оксаной из какого-то хранилища в темном доме; свет при входе она включать категорически отказалась: «Ага! Чтоб каркалыга потом родокам настучала? Соседка, ну, бабка. Иди туда, не споткнешься, я сейчас...»

До скудного по разнообразию, но обильного по количеству стола было легко дотянуться, и это тоже приятно.

— Ну, вот представь себе, — сказал я, продолжая начатое, — ты — птица. То есть ориентируешься, как птицы в полете. Видишь все как бы сверху, даже то, что за горизонтом, не очень, хотя далеко. Джи Пи Эс с локальным покрытием такой, да?

— Чего? — буркнули с кровати.

Девушка Оксана лежала в самом темном углу, на тахте, оказавшейся неимоверно скрипучей, так что я даже не знаю, к чему была маскировка со светом, не только соседи, пол-улицы поняло, чем тут занимались. Девушка Оксана курила, сигарета манила светлячком. Я напомнил себе, что бросил два года назад.

Окно выходило на реку — дом стоял на обрыве, — и я сразу, лишь сориентировался, подумал, что недолго ему тут стоять, двухсекционному брусовому бараку, уж больно место хорошо. Ликвидируют со всем кварталом последних лачуг. Благосостояние растет...