А она взяла — и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка. Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

«Оазис» примыкал углом к пятиэтажке, единственной, должно быть, на всех этих Поречанах, и из надежной тьмы переулка за нею я, почти не скрываясь, мог наблюдать за происходящим.

Выводимые и запихиваемые в подогнанный автобус персонажи уже не казались теми симпатичными посетителями, какими они были внутри.

— Как кино называлось? Ну, недавно по телеку? Про борьбу доблестных органов в тяжкие годины разрухи?

— Н-не... не помню. Пойдем, а? Пойдемте, дядечка. Хотите, правда ко мне пойдем, я тут близко. И родоков сегодня дома нет, в деревню отвалили...

— Они — в деревню, ты — на промысел... Дядечки, миленькие, усатенькие, мы — блоковские Незнакомки, хочете, идите с нами, мы вам покажем электрические сны наяву! — пропищал я противным голосом.

Девчонка даже всхлипывать забыла. Отпрянула, как от гадюки, насколько позволяла длина наших двух рук.

— Тогда отпусти, козел! Отпусти, говорю, чего пристал! Больно! Я кричать буду!

— Давай-давай, — проговорил я рассеянно, не отрываясь от площади, где начали разъезжаться, — кричи-кричи, внимание граждан привлекай, глядишь, и наряд вызовут на подмогу слабой девчушке перед маньяком-насильником. Ты ж меня не знаешь, кто я таков, откуда, с какого боку припека, а тебя, я чувствую, тут каждая собака... Учти, девочка, я писатель не местный, попишу — и уеду, а тебе тут жить.

Спектакль на площади был показан, что ни говори, красочный, эффектный, а вот со зрителями оказалась напряженка. Хотя, может, оттого, что отсутствовало должное шумовое оформление. Сирены... что сирены, повыли — и ладно, а вот кабы пострелять, припомнить кабы горяченькие девяностые... Так или иначе, из партера, похоже, смотрели только мы с девчонкой. В пятиэтажке даже окна многие потухли с появлением сразу большого количества казенных машин. Или из темноты виднее? Я тебя вижу, ты меня — нет, да и пуля шальная не залетит.

Все ругаем низкопробное «мыло», а хоть приучили народ к правильному поведению в разного рода эмердженси. За десять лет. Глядишь, еще через десять лет на уровне инстинктов впитаются сценарные схемы решений внутрисемейных коллизий.

«Мне нравится мой народ, — не удержался я, — я счастлив, что вырос и возмужал под взглядами этих глаз. Что бы ни случилось с моей страной, эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...»

Уважаемые! Призываю всех и каждого не повторять моей ошибки! Разговаривайте вы, пожалуйста, с людьми на близком им языке! Не умничайте! Не старайтесь казаться отстраненнее, чем вы есть! Даже если очень противно...

— Ладно, пошли. К тебе. Проплачу по таксе и сверху добавлю. Только вот что. Давай-ка сперва найдем...

Тут я заметил, что на девчонке лишь тонкая какая-то кофточка, вся промокшая насквозь. И какие-то джинсы. То есть я раньше видел и тем более в руках держал, да как-то забылось.

А сама ни гу-гу. А я в куртке непромокаемой.

— Иди сюда, — распахнул свободную полу.

— Не пойду.

— Не понял... а. — Я привлек ее силой. — Ты не мертвых бойся, ты живых бойся. Скажи-ка мне вот что. Первое: как звать? Оксана? Хорошо. Второе... да чего ж тебя так колотит-то, погоди, решим вопрос... Второе: где у вас тут ближайший ночной? Согревающее необходимо, согласна? Оно же микстура от головной боли. Вот-вот, и я бы не отказался...

А мы уже шли безлюдными переулками, заборами, брешущими из-за заборов цепными собаками, тьмой, и мокрым холодом, и дождем, который существовал отдельно, сам по себе; шли сваленными у заборов кучами угля и просто бревен, и кучами чего-то еще, песка или опилок под пленкой; шли тяжелыми тучами в черноте над нами и над этим городом; шли запахом реки, и чем ближе к реке, тем дома за заборами становились солидней и добротней; а потом мы свернули, и к запаху воды примешались запахи солярки, и бензина, и ржавого металла, и дома сделались перекособоченными лачугами, и никто не встретился нам.

Не повидай я на своем перелетном веку множество разных городов и мест, окружающее могло бы показаться одним мрачным сном с ледяным ветром и листьями на асфальте, а потом — на сырой земле среди луж. Я вспомнил оставленный всего каких-то тридцать-сорок часов назад другой мир: хром и лак, и сверканье бокалов, и сверканье драгоценностей на женщинах; яркий свет и приглушенные полутона; разноцветье фишек и карт, и зелень столов, и — «Ставки приняты... ставки сделаны... ставки закончены...» И новую дорогу, и новую тьму, и ослепление от фар встречных траков, идущих связками по двое-трое-четверо...

А в какой-то момент — когда девчонка крепче уцепилась мне за руку, что ли? когда прижалась к боку, ища тепла? — в этот миг одна явь вдруг заместила другую, и уже то, покинутое, откуда я бежал, неудачно бежал, то оказалось не чем иным, как небылицей, сказкой из телевизора и гламура, сном о ненастоящей жизни, а это, мокрое и постылое, — жизнью подлинной, какая она есть, какой всегда была, какой ей быть и ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Все у меня не как у людей...

— Ой-ёй-ёй, отпустите, дяденька, больно! Я больше не буду!