Вот и получается, что шантаж, вымогательство — компенсация отсутствия у меня второй жизни. Конечно, я не раз допускал отклонения, выбивался из плана, но все мои попытки так и остались «пробой пера», разрозненные фрагменты, они никогда не могли сплотиться в нечто убедительное, претендующее на отдельное, самостоятельное существование. Вот почему я с таким придыханием ухватился за идею второго дома, уступил ей без всякого приличного в подобных случаях сопротивления. Сдался без боя с улыбкой на лице. Может быть, мне удастся наконец возвести мелкие двусмысленности, плановые измены, не остающиеся тайной для Клары, в сияющий огнями дворец, расположенный за пределом восприятия. У меня есть на это силы, воля, не хватает только стечения обстоятельств, божественного участия. Разрываю письмо на мелкие клочья. Слишком многого от меня хотят. Я не склонен потакать их излишествам. Пусть только попробуют привлечь к ответственности, я покажу им, чего стою, каков я в деле. Они еще не догадываются, с кем связались. Их оружие повернется против них. И все же… Надо признать, в последнее время я расслабился, утратил бдительность, можно сказать, сам подставил себя под удар. И вот уже они прут со всех сторон, берут в кольцо, не позволяя отступить на безопасное расстояние, завалили письмами за подписью и без…

Жизнь равнозначна смерти. Но это только гипотеза, гипотеза зеркала, только желание. Есть ли у смерти будущее? Или смерть только склад прошедшего: пыль, пожелтевшие страницы, паутина теней? И как быть с телом по ту сторону похотливого времени, как быть с протяженностью души? После смерти — вопрос и только. И только? Но разве не вопросительный знак стоит в конце всякого осмысленного высказывания? Разве не вопрос — та единственная форма бытия, которой не грозит ничтожество? Тело в форме вопроса — это ли не фигура вечности? Оставим. Лучше поддаваться страху, чем рассуждать от чужого имени, отсылая последнее слово в бесконечность. Пусть уж это последнее слово будет «стол», или «очки», или «ножницы», или «чулок». Неважно, каким будет слово, главное, чтобы оно было последним и чтобы последним было слово, а не завывания ветра в трубе. Спрашивать, просить.

Помнится (есть и у меня приятные воспоминания), в сети мои попалась одна дамочка, школьная учительница, одинокая, не первых лет молодости: оказалось, что даже в ней, не обласканной авантюристами, живет страх разоблачения. Знаю шантажистов, которым подавай исключительно банкирш, прокурорш, директрис, депутатш, но я считаю, что, если хочешь преуспеть в нашем деле, нельзя пренебрегать и самой мелкой рыбешкой. Я забросал Валерию письмами — от тонких игривых намеков в духе итальянских виршеплетов (я увлекался тогда итальянским, читал «Инферно» со словарем) до прямых угроз a la сумрачный гений. Нет ответа! Я не знал, что и думать. Я исчерпал свои риторические приемы. Целыми днями метался полому как угорелый, огрызался, гулял по полям, ища ответ у природы. Шли дни. С утра я ждал почтальона. Ничего. Наконец решил воздействовать на нее лично — последнее средство, к которому никогда прежде не прибегал, слишком накладно «светиться», сподручнее красться в тени безликим инкогнито. Выйдя на свет, рискуешь, что перестанут воспринимать тебя всерьез. Маленькая, серенькая. Тип: что с меня возьмешь? Такие лица не запоминаются, но преследуют навязчивым упущением. Духи «Ларошфуко», купленные за полцены. Поговорили о том о сем. О погоде, о Бодлере, о кошках. Она часто отделывалась восклицательно-вопросительным «О». Я перешел к делу. Выслушала молча, опустив глаза, терзая салфетку.

«У меня нет таких денег».

«Найдите, достаньте, украдите, выиграйте в лотерею, меня это не касается. Поймите, вы передо мной в долгу за то, что я знаю о вас все».

«Все?»

«Почти все».

Вскинула глаза с интересом. Я назначил срок неделю. Во второй раз пришла с высоким мрачным субъектом. Он молча вынул из кармана пачку денег и бросил на стол. Я пересчитал: все в порядке, даже две лишние сотни. Думал, что сразу забуду ее, ан нет. Было в ней что-то. Подстерег на улице, возле ее дома. Шла торопливо, неся под мышкой портфель.

«Что вам еще нужно? Кажется, мы в расчете».

Поднялись к ней. Простенькая квартирка. На форточке сетка от комаров. Стопка учебников на стуле.

«Но почему?» — спросил я, расстегнув ее блузку и нашаривая застежку лифчика.

«Что?» — она гордо расправила плечи.

«Почему ты не отвечала на мои письма?»

«Я решила, вы только ищете повод для знакомства…» — даже в постели она с надменным упрямством обращалась ко мне на «вы».

«А ты не хотела?»

«Если б не хотела, ответила бы».

Разумеется, не всегда выходит так гладко. Случаются недоразумения. Есть те, что искренне не понимают, чего от них хотят, и другие, прожженные, притворяющиеся непонятливыми. С первыми управиться сложнее. Как объяснить человеку, что он должен платить за свой покой имяреку, которого он в глаза не видел и никогда не увидит? Как втолковать? Пишешь, пишешь и все впустую. Только марки зря изводишь…

Я потерял по дороге несколько ценных мыслей, никак не могу найти. Пошел обратным путем. Более всего смущает слово «несколько». Как будто мысли поддаются счету, как будто мысль — отдельная вещь, которую можно перекладывать, перелагать. Мысль можно только терять. Собственно, мысль — это потеря времени, миг самозабвения. Написал я об этом одному моему добросовестному корреспонденту. Ответила его жена, вернее, уже вдова. Мол, так и так, в среду бросился с двадцать второго этажа, сжимая в руке записку: «Я устал ждать». Успел ли он помыслить хоть о чем-нибудь, пока летел вниз? Или падение поглощает и разум, и чувства, преображая мир в распахнутые настежь врата? Кто-то повернул ключ — с той стороны. Она пишет, что вдень, когда ее муж покончил с собой, моросил дождь и все судмедэксперты сошлись на том, что это странно. Обычно из окон выбрасываются в ясные, солнечные дни или на закате. Самоубийца не в силах вынести тиранического величия мира и торопится шмыгнуть в уютную щель небытия. В дождь нас хранит прозябание грусти. Что же вытолкнуло его наружу? Или записка была подложной? — пространно рассуждала вдова. Написана под диктовку?

Как и большинство моих адресатов, я не знал Феоктистова лично, потому не могу набросать даже в общих чертах его портрет. Но, судя по расстановке слов, по интонациям букв, был он человек осторожный, внимательный, рассудительный. Ничего не делал, полагаясь на авось. Прямому пути предпочитал окружный. На двадцать втором этаже располагался офис его вполне преуспевающей компании, специализирующейся на прокате фильмов ужасов. В тот день он получил от меня письмо, над которым я корпел несколько недель, то впадая в отчаяние, то упоительно фонтанируя, так что в результате, после вычеркиваний и сокращений сотня убористых страниц свелась к одной фразе, с которой бедняга (вот сила слова!) не смог расстаться даже в момент расставания с жизнью. Нет ничего удивительного в том, что жена приписала ее авторство мужу: как часто со мной бывает, в ходе длительной переписки я перенял почерк своего визави.

Уже месяц я добивался от него сведений, порочащих директора кинотеатра, в котором его кошмарный товар находил благодарных зрителей. Феоктистов отделывался туманными намеками на нечистоплотность, на двойную бухгалтерию, но не приводил никаких документально подтвержденных фактов, которые позволили бы мне нанести удар. В свое оправдание он ссылался на всевозможные препятствия, просил еще подождать, но сроки поджимали. Клиент мог, что называется на нашем профессиональном жаргоне, «отмыться». Шел дождь. Прочитав мою записку, он некоторое время сидел в задумчивости. Мои поручения он выполнял под нажимом, получая индульгенцию на вторую жизнь, столь же, судя по всему, пресную, как и первая, но скрашенную ореолом провинности. И всякий раз испытывал раздражение, недовольство собой, мечтал о том, как бы покончить с тягостной зависимостью. Если бы он мог кому-нибудь раскрыться, спросить совета! Но единственный человек, с которым он позволял себе откровенность, был я, использующий его откровенность в своих корыстных целях. Смерть подступила слишком близко, чтобы рассмотреть ее во всех деталях. Он нашел ее обобщенной, безликой. Голос прозвучал: разрешение получено. Осталось выполнить необходимые в подобных случаях формальности, взглянуть в зеркало, поправить галстук, проверить, застегнуты ли пуговицы. Редкий случай: письмо пришло вовремя. Запоздай оно на день, на два, его настроение переменилось бы и в безысходности двойного существования он познал бы истинное счастье. Пользуясь правом стороннего наблюдателя, я видел его смерть воочию. Она была строга, но желанна. Но сам он, разумеется, ее не замечал, даже не чувствовал. Для него она была всего лишь окончанием срока, числителем без знаменателя. Он поискал в себе хоть немного страха, способного удержать его по эту сторону стекла, и не нашел. Терпение перетерло жизнь в безжизненную труху. Виноват, заигрался. И все ради двух-трех ночей и воспоминаний о них, заставляющих повторять то, что неповторимо. Распахнул окно. Ветер ударил в лицо холодными брызгами. Влез на узкий подоконник, держась за раму. За спиной далеко-далеко зазвонил телефон. «Вы ошиблись номером», — пробормотал он и шагнул в пустоту.