Он помнил адрес жертвы наизусть: ул. Сумарокова, д. 19, кв. 88.

Дом-комод в тени старых лип. Пятый этаж. На звонок никто не ответил. Пришлось без цели бродить по городу. Было скучно. Все куда-то спешили. Школьницы шли, помахивая пивными бутылками. Купил вклеенную в хлеб сосиску, присел в сквере. Из брошенного шланга текла вода. Горчица капнула на брюки. Вытерпев время, вернулся к дому, поднялся, считая ступени и сбившись со счету. И опять дверь не отозвалась.

Обошел всю округу, прочитал все афиши. Темнело. Кто-то бросил с балкона пакет с мусором. Сидел бы сейчас дома, перед телевизором! Что там поделывают без него письма, нетронутые, невинные, непроницаемые? Поздно понял, что только такие ему по душе, неведомые изнутри. Все бы отдал, чтобы… Жаль не себя, а время. Конечно, если подумать… Любую фразу можно истолковать так или иначе. Письма бессодержательны, и те, в которых… Незадача. А как было бы хорошо не верить тому, что происходит, хотя бы не верить своим глазам! Пусть сумасбродные странники отправляются за тридевять земель на поиски ключа, дающего шанс проснуться! Но как опровергнуть историю, если?..

В последний раз медленно поднялся по лестнице, вдавил звонок. Трынь-брынь, никого. Он почувствовал облегчение. Сделал все что мог, пора убираться восвояси. Лязгая, остановился лифт, вышла женщина и направилась к заветной двери.

«Попперштейн? Здесь давно не живет».

Заметив на его лице растерянность, предложила войти. Зажгла свет. Немолода, красива. Стройная фигура, высокие каблуки. Большие темные глаза, косые скулы, рот. Опустившись в кресло, закинула ногу в гладко напрягшемся чулке. На отвороте жакета переливалась брошь. Глупо улыбнулся, не зная, как начать. Женщина улыбнулась в ответ, откинулась, ожидая. Подалась вперед и помяла пальцами острый мысок туфли. Пахло пылью, плесенью и духами. Старая громоздкая мебель. Книги жались неровными рядами. Гипсовая голова кудрявого юноши печально склонялась. Женщина продолжала улыбаться, нога едва заметно покачивалась. Запинаясь, путаясь, глотая слова, повторяясь, он рассказал о том, что ему стало известно о готовящемся преступлении.

«Но как вы узнали?» — спросила она.

Он смутился. Стыдно признаться…

«Вы, наверно, голодны?»

Женщина ушла в кухню и долго не возвращалась. В темном окне отражалась ваза с цветами.

«Останешься?»

Проснувшись утром, он обнаружил, что женщина уже ушла. Чайник был еще горячим. Вдруг стало тоскливо, пусто. И зачем он здесь?.. Быстро оделся, в последний раз обошел квартиру, безжалостно подавил соблазн взять что-нибудь… На лестничной площадке из темноты появился человек, спросил: «Попперштейн?» — и, не дожидаясь ответа, выстрелил.

«Контрольный выстрел», — подумал почтальон, последняя мысль.

Солнечный день на мели, мушиный зуд, ощущение полного счастья, и надо же: получаю письмо с угрозами, что удивительно — подписано. И что удивительно вдвойне — моим именем. Еще не улеглась пыль. Почтальон-скороход, похожий на птицу, высокий, тощий, маленькая плешивая головка, длиннющий изогнутый нос, круглые глаза и — я успел заметить, когда он клал письмо на подоконник — острые желтые когти. Никогда прежде не видел его в нашем околотке. Кожаная сумка, сильно потертая, пряжка с монограммой. Положив письмо, он издал клекот и удалился, широко переставляя ходули. Проводил его глазами до опушки леса и распечатал конверт, для чего имеется у меня специальный ножичек. Подпись — Вальдемар В. Первое желание — скомкать и бросить в огонь. Второе — проснуться. Третье — рассмеяться и списать на глупый розыгрыш. Я осуществил все три. Но сожженные слова не стереть из памяти. Они напоминают о себе сомнительным, но не неприятным запахом. Пройдя долгий извилистый путь, письмо попало в цель. Я не смог уклониться. Застигнут врасплох, как мишень, притворявшаяся афишей. Ничто не вечно, даже ничто «я». Сражен. Гусеница, раздавленная узкой туфлей дуэлянта, спешащего к барьеру. Брови сошлись на переносице, губы бескровным бантиком. Секундант смотрит куда-то в сторону и вверх, прислушиваясь к свисту невидимой птицы. Не верьте тому, что я говорю от своего имени, истины приходят ко мне со стороны, иногда нагие, чаще замаскированные. Не вдаваясь в подробности. Кому-то я не нравлюсь, эка невидаль!.. Опускаю истории о том, как я становился жертвой подлости и коварства. Угрозы, к ним не привыкать.

Все эти дни я был в приподнятом настроении, радостно возбужден. Серия метко посланных эпистол, часть из которых легла на стол тестю, принесла мне кругленькую, ощутимую фибрами души сумму. Удивительно, как легко люди расстаются с нажитым добром! Не надо припугивать, тыкать носом, убеждать в наличии неопровержимых улик, достаточно намекнуть, что кое-что знаешь, и пожалуйста — на счету прирастают нули. Главное — действовать «на условиях анонимности заинтересованных сторон», и вскоре все улаживается к общему удовольствию. Чтобы стать имущим, следует отказаться от своего имени, взяв на прокат дюжину подметных. Уходить от преследования — не в этом ли смысл жизни, даже если преследует — искренне ваш, доброжелатель? Так рыбак расставляет удочки вдоль излучины и с ленцой обходит свои угодья: где-нибудь да клюнет.

Центробежная сила разметала мое существо серпантином. Разбредаюсь под музыку слов. На все есть ответ. Приключение, самое невзрачное, гонит меня из четырех стен. Затягивает, как мыльную пену в водосток. В темных переулках отдается эхо шагов. Облака, как сырые бревна. На двери висячий замок, замазанный той же краской, что дверь. Вхожу. Мягкие горячие губы, проникотиненная слюна. Прищур блестит слезой. Пальцы слипаются. Выдержать час, два. Потом уйти или застрелиться не отходя от кассы. Дочь в кухне учит уроки. Фартук в цветочек. Кастрюля с гороховым супом. На этом фоне я недочеловек, любитель острых ощущений и только. «Съешь хоть яблочко», — и рука протягивает темный сморщенный комок. Склочный характер. Женское надсадное одиночество. Чуть оступилась — пустыня с гадами. Я знал про нее все, но ничего определенного. Кончилась как вид, надежда стать невидимой, всепроникающей. Тень тени рознь. Двигатель внутреннего сгорания, работающий вхолостую. Не радуйтесь, вы тоже обречены, безмолвные свидетели, и вас съедят заживо. Из таких злоключений нелегко вернуться домой, на законную половину, все двоится, не умещается. Ветер уносит следы преступления. Хоть вывернись наизнанку, душа-мартышка просится в клетку. За неимением парусов, пускаюсь вплавь, своим ходом. Встретимся на том берегу, несмышленые призраки.

В женских письмах отсутствует собственно правописание. Я говорю о деловых письмах. Любовные писульки не в счет, там-то орфографических норм хоть отбавляй, что ни фраза, то прокрустово ложе. Но в деловой корреспонденции женщина позволяет себе расслабиться, показать себя наконец с женской, уклончивой стороны. Переставляет буквы, вместо «а» выкатывается «о», с каким-то маниакальным упрямством после «ш» следует «ы», одно «н» равно двум, я уж молчу о знаках препинания: тире и многоточия кромсают фразы так, что они умирают в корчах. Я привык. Открыв письмо женщины, начинаю читать с конца, медленно продвигаясь снизу вверх, отбрасывая все (все!) прилагательные и междометия, от существительного к существительному, выправляя по пути глаголы, обвешанные «бы», на простое будущее время (все женские письма устремлены в будущее), так что, когда добираюсь до «Дорогой», суть дела мне ясна и я готов стряпать ответ. На женские письма следует отвечать кратко, чтобы письмо дошло. По каким-то причинам длинные, обстоятельные ответы женщинам не доходят. Наверно, теряются в пути. Хотя допускаю и более веские, более пагубные причины.

Известно, женщины любят женоненавистников. И мне в свое время, чтобы отвоевать Клару у ее прошлого, пришлось изображать из себя этакого знатока низких истин, с брезгливой улыбкой отправляющего роль кукловода. Она мне потом призналась, что купилась, когда я как-то мельком заметил, что женщина — это целиком и полностью выдумка мужчины. «Мужчины, напичканного цитатами», — продолжила она. После такого обмена любезностями наше сближение, наше «самоубийство влюбленных» стало неизбежно. «Надеюсь, что ты и впредь будешь относиться ко мне с долей сомнения», — сказала она уже после того, как мы, оставив общество, уединились. Я промолчал. Роль мужчины порой бывает стеснительна. Кто не желал, когда спаривание переходит в стадию распарывания, оказаться выше этого? Была осень, на улице темно, холодно, моросил дождь, а в комнате душно и жарко. На моих глазах Клара двоилась, притворяясь схемой оставшихся в прошлом, на вечное хранение желаний.