Шрифт:
«Где Клара?» — спросил я, вернувшись в дом, у Степана, слоняющегося с мухобойкой в руке.
Он пожал плечами, глупо ухмыльнувшись. Я прошелся по комнатам, ее нигде не было. Может, прилегла? Заглянул в спальню — никого. Или в ванной отмокает? Нет.
В комнате, где я ее оставил, тоже нет. Серое платье небрежно брошено на стул. Я аккуратно повесил его обратно в шкаф, до лучших времен. Картина на стене изображала… Просто невероятно! Вот так проходят дни, недели. Хорошо хоть годы, эти тихие лихолетья, сделаны иначе, с большей выдумкой и тщательно проработаны в деталях. Я обнаружил Клару в саду, — сказала, что повсюду меня ищет, спросила, где я пропадал, но по голосу я понял, что моя «пропажа» ее не слишком взволновала, как будто в порядке вещей терять мужа средь бела дня.
«Я спрашивала у всех, у Степана, у Лизы, у Веретенникова, никто тебя не видел. Я искала тебя сказать, что нашла в библиотеке картонную коробку, вроде как из-под обуви…»
«Что еще за коробка, о чем ты говоришь?»
«Это он сделал!»
«Почему ты так решила?»
«Я уверена».
«И что внутри?»
«Это-то самое страшное. Ничего».
«Выбрось и все».
Но выяснилось, что так просто не отвертеться. Каждый день приносил новую коробку. Все они были совершенно одинаковые, точно сошедшие с конвейера. Негласно нас заразило соревнование, кто первый обнаружит. Мы словно надеялись, что в одной из испытывающих наше терпение коробок окажется в конце концов хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь дрянь, хоть какая-нибудь подлость… Я ждал писем, посланий, но то ли письма оттуда идут так медленно, что истлевают в пути, то ли они там разучились писать.
Клара сидела на краю кровати. Я устало опустился на стул, глядя на ее зябко поджатые, босые ноги. Она рассказала — в детстве было видение: вся ее последующая жизнь — лоскутками, знаками. Все, почти все произошло так, как она тогда увидела, прозрела. Не может ничего изменить в своей впрок увиденной жизни, потому что только после того, как событие произошло, она понимает, что оно ей было обещано. Но последний фрагмент сна, видения, называй как хочешь она запомнила лучше других: сидит в большой комнате, на краю кровати и говорит с каким-то человеком, присевшим на стул и не сводящим глаз с ее голых ног (эта деталь особенно врезалась ей в память, как что-то неотвязно-кошмарное), и в то же время она видит, как приоткрывается дверь за спиной сидящего и входит человек, держа в руке ружье.
«Хочу предупредить своего собеседника о грозящей ему опасности, но не могу сменить тему разговора, как пластинка, я должна договорить до конца, понимаешь, мой голос записан, и это не мой голос…»
«Почему ты уверена, что вошедший будет стрелять в меня, а не, допустим, в тебя?» — спросил я.
«Уверена, — улыбка мелькнула на ее посеревшем лице. — Я так хорошо запомнила эту сцену, потому что она была последней. Вернее, ее одну я только и запомнила по-настоящему, она заслонила все предшествующие, я ждала ее, предчувствовала, она стала тайным ключом, с помощь которого я вскрывала сундуки, набитые краденым добром».
Она замолчала, глядя поверх меня с каким-то обреченным смирением.
Я обернулся.
На пороге стоял Артур, держа в левой руке ружье. Он торопливо вскинул его и навел на меня, прищурив глаз…
Выдержав паузу, я сказал:
«Ружье не заряжено».
Послышался щелчок, один, другой…
«Ты знал!» — воскликнула Клара.
47
Кто станет мною, вместо меня, кто он — идущий мне на смену лирический герой? Вот вопрос, которым я страдаю уже третьи сутки. Кто сможет воплотить мои самообманы? Кому даны мое преимущество, мой недостаток? Кем буду жив и беспечален? Но и сам я, постойте, разве не заместитель неведомого мне пройдохи, сложившего с себя полномочия по истечении срока? Чужая мысль — мои потемки, мой полусвет. Я, как всякое я, результат недомыслия. Воображение только подтверждает то, что уже рассудил неуемный рассудок. Слеза сползает по нарумяненной щеке. Розы, как запыхавшиеся дети, не могут напиться. Танец на исходе дня, в сумерках, на поскрипывающих досках, с женщиной, пахнущей цикламеном, у которой волнуется грудь и трепещут сферы. Кто-то входит в комнату. Кто? Если угодно, я всего лишь растительный орнамент. Вы вспоминаете обо мне, когда у вас, мальчиков и девочек, жар, лихорадка, я — мучительное повторение плодоносного завитка, изогнутой цветоножки. Я — отсутствие содержания. Затасканный хронометр. Пустой взгляд постаревшего портрета. Не думаю, что вам, кто бы вы ни были, стоит знакомиться со мной ближе. Несбыточные, единственные, всегда единственные, кого я жалую. Не обессудьте.
Через плечо слагая черепах…
Вот оно! То, что не надо разжевывать, что сходит с пера и медленно, со знанием дела — оперирует. Одышка, ночь, ноги неги наги, рачительные ласки, легкий сон, тяжелое пробуждение, хмурое утро, унылый день с дождем в приданое. Мне обещали жизнь, а что я получил? Песочные часы, в которые забыли насыпать песок. Обещали достаток, волю. Получил собрание вещей, расположенных по алфавиту, назначение которых мне невдомек. Обещали любовь. А получилось намертво. Обещали… Мне много чего обещали! Не жизнь, а какая-то засвеченная фильма: шипит и чертыхается.
Выдуманный, недодуманный дом лежит в руинах, притягивая путаных путников и странных странников. Все вместе мы составляем меня. Море бросается на утес, рыбы уходят на дно. Облака изображают старинные битвы, не утруждаясь историческим правдоподобием. Пастушка насилует пастушка. Проходимец по убеждениям: силой из него не вытянешь. На пиру он отсутствует. Любовь — единственное, что оправдывает одиночество, почерпнуто из недочитанной книги (взял за правило не дочитывать). Я там, где нет. Жгучие волосы. Стынущие глаза. «Делай что хочешь». Ничего не начинается, потому что жизнь — уже продолжение. Женщина говорит «нет» даже тогда, когда говорит «да».
И так же, как я, он просыпается на рассвете, сразу забыв мучивший его сон (руку даю на отсечение, видел во сне меня, отсекал руку, сжимающую самопишущее перо), нашаривает тапочки, слышит карканье ворон, идет по дому, ищет ружье…
Окольные желанья, детские страхи, вздорные восторги, невнятные мысли, грубые искушения, безропотный трепет, вяжущее беспокойство — все это я уже прошел, все это уже смешалось позади, задернутое пыльной шторой. Меня не проведешь. В голове моей — точки и запятые. Я всему голова, и это не шутка летящего вверх тормашками клоуна. Дерни за веревочку — раздастся хлопок и посыплется конфетти. Мы, в людской, живем памятью о старинных гостиных, стульях с изогнутыми ножками, драпри, ломберных столах, мы живем при свечах. И она вновь принуждена прикрываться веером, чтобы привлечь внимание.