«Но признайтесь, — прервал я его, — их было два!»

Он вздрогнул, побледнел, обхватил пальцами горло, точно хотел себя удушить, стал отнекиваться, но неубедительно. Я продолжал наступать. Наконец он признался, что да, в последнюю минуту сдрейфил, решил подстраховаться. Если снесут один, или сгорит, или — мало ли что может случиться, останется другой про запас, на всякий случай:

«Теперь я уже этого не понимаю: один, другой, какая разница? Но тогда, о, тогда я ценил свой труд, свою бессонницу, свое вдохновение, мне, не поверите, было жалко потраченного времени. Я всему придавал значение, даже деньгам. Поэтому они у меня тогда водились».

Он улыбнулся, не грустно, а зло, жестоко.

«А теперь меня даже не интересует, кто живет в доме, который я построил».

Его замечание меня обидело, и я, пользуясь правом обиженного, поспешил откланяться. Теперь я точно знал, что второй дом существует, но не знал, где его искать. Возможно, архитектор и вправду запамятовал, но, если б и помнил, не стал бы говорить. Слишком много в свое время он вложил в это предприятие, чтобы теперь сдаться и выболтать первому встречному, даже если этот первый встречный живет на одной половине его рокового замысла. К тому же я понимал, что информация, полученная из первых рук, имеет существенные недостатки. Ее трудно использовать. Она чиста и бесплодна. Только пройдя по рукам, потеряв невинность, пообтрепавшись, она набивает себе цену. По его резким, невразумительным жестам я заключил, что перед моим приходом он много часов провел сидя неподвижно, без сна, без слов. Не удивлюсь, если в ящике его стола спрятан дамский пистолет мельчайшего калибра, инкрустированный драгоценными камнями, совершенно бесполезный для зашиты от назойливых посетителей, но незаменимый против уныния, лени, стыда, рассеяния, этих тихих взломщиков.

С тех пор как я заподозрил существование второго дома, жизнь моя стала больше напоминать детективную историю, чем хронику происшествий. У меня появился интерес. Если раньше только подоплека ядреной нимфы могла меня расшевелить, ныне я заглядывал под юбку лишь затем, чтобы проверить, нет ли там намека на искомый дом. Даже проблема второго домовладельца отступила на задний план. Какая мне разница, кто он и что он, даже если он — это я! Всегда успею посмеяться над его претензиями на власть, на собственность, мол, время — единственный собственник, и мы его преданные данники. Замшелый юмор, приличествующий случаю. Как говорит Клара (в затруднительных случаях я пользуюсь ее словарем), телесный состав несостоятелен во всех отношениях, кроме одного — современности. Время — это безликое лицо, так сказать. Сон во сне, текст в тексте, нос в тесте. Клара говорит, притушив свет и раздеваясь по спирали в темноте. Любовь вслепую ее стихия, ее отдушина. Из законной супруги она превращается в преступное сообщество, обслугу бессознательного. Целиком и по частям переходит в мои руки, во власть моего хронометра, и я, как заводной механизм с закрученной до упора пружиной, отмериваю секунды, пока не пробьет полночь, она же полдень. Мы делимся на он и она, мы делимся на спящего и бодрствующую. Кто из нас выиграл пари («Бог есть»), рассудит проигравший («Бога нет»). Когда Клара вновь зажигает лампу, чтобы почитать перед сном «Путешествие из Петербурга в Москву», я не замечаю в ней ни малейшей перемены, ни малейших следов насилия, которое она с моей помощью над собой учинила, ни царапины, ни ссадины, ни даже томного пресыщения на лице. Как всегда, вышла сухой. Или то была не она, та, что изнывала, извивалась, истекала? Другая — безымянная, несчастная, нуждающаяся. Я смотрю на узкую кисть руки, выныривающую из кружева ночной рубашки, на палец с крашеным ногтем, прижимающий бунтующую страницу. Меня не проведешь… Может, и мне что-нибудь почитать на сон грядущий? Нет, он уже грянул. Птица ощипанная, прямиком из чистилища…

Что касается Радищева, спросите меня. Цитирую по памяти: «Нет, мой друг! я пью и ем не для того только, чтоб быть живу, но для того, что в том нахожу немалое услаждение чувств. И покаюся тебе, как отцу духовному, что лучше ночь просижу с пригоженькою девочкою и усну упоенный сладострастием в объятиях ее, нежели, зарывшись в еврейские или арабские буквы, в цыфири или египетские иероглифы, потщуся отделить дух мой от тела и рыскать в пространных полях бредоумствований, подобен древним и новым духовным витязям. Когда умру, будет время довольно на неосязательность, и душенька моя набродится досыта».

Москва, Петербург… Эти вымышленные города, точки на карте, нарисованные слюнявящим грифель, гугнивым идиотом, не устают увлекать нас в свои закрома. Литература, сколько ни загоняй ее в хрестоматии и крестословицы, мелко, пакостно торжествует. Проведя весь день за чтением, перескакивая из книги в книгу, промывая набухшие кровью глаза крепким чаем, вдруг ловишь себя на том, что поверил… Кажется, стоит сбежать по лестнице, распахнуть дверь, и вместо привычной пустоши откроется Москва с ее подгулявшими домами, неприступными барами, казенными казино, подобострастной рекламой, нелепыми истуканами, вольными пятиэтажками, кондитерскими фабриками, зеркальными мастерскими, встанет Петербург рыбьих лиц, застегнутых на все пуговицы сюртуков, некоммуникабельных проспектов, окровавленных площадей, генералов, не позволяющих себе эпитета, старушек с часами и без. Кто из нас не мечтал перенестись в эти вышедшие из-под пера фикции хотя бы на одну ночь, но только с условием — вернуться? Но нам говорят: билет в один конец. Хочешь — езжай, но о том, чтобы вернуться назад, в родимый дом, забудь и думать. Спасибо, дураков нет. Уж лучше мы будем путешествовать из Петербурга в Москву, из Москвы в Петербург, туда и обратно, в кибитке, в вагоне, на своих двоих. Вот уже из тумана показались черные кресты, галки, колокольни…

«Заворачивай, любезный, гони обратно!»

«Что ж, как пожелаете. Тпру-у-у», — с ухмылкой в заиндевелых усах ямщик дергает вожжи…

Путь к счастью лежит через книгу, хором твердили наставники, и вынужден признать по прошествии лет, что они в чем-то были правы, в том смысле, что счастья нет, поскольку обрести его возможно не иначе как пройдя книгу и выйдя из нее, не важно, что попадется в руки — «Декамерон», «Ванька Каин» или «Критика чистого разума», но выхода из книги нет. Откроешь хоть с первой страницы, хоть посередке и считай пропал. Книга не отпускает, и не успеешь опомниться, как стал закладкой, стал пожизненным заложником. А тем, кто выдумал, что счастье — в запредельности тела, скажу, что и я в юности своей, набожной и лукавой, обходился этой идеей, пока не понял, что вне тела стенает душа, сонная птица клювом долбит: тук-тук, — и какие-то тучные женщины играют в волан на тюремном дворе.

Но с некоторых пор я перестал читать книги. Я не читаю книг с тех пор, как они потеряли гордость. Не лежит душа к пухлым пачкам, к плотным стопкам, придавленным собственным весом. На что мне интрига, угодливо потакающая невежеству, отпечатки пальцев на стаканах и на потолке, кровь, хлещущая из крана, если меня гонят читать с начала до конца, в одном направлении, в одной последовательности? Бубнят о жизненной правде, но разве в жизни час следует за часом, день сменяет ночь? Правда в том, что выбивается из уз правдоподобия, является и исчезает, правда в расправе пространства над временем. Вольно критику восхвалять зигзаги сюжета, обойдусь. Сам себе голова и эрегированное орудие преступления. Дайте мне книгу, в которой не хватает страниц, в которой нет приключения, бледные герои бродят растерянно, не зная, чем заняться и путаясь в словах. Дайте мне сверток, свиток, и может быть я притронусь к нему на досуге. Дел невпроворот. Благодаря информаторам, рассаженным по стратегическим насестам, я завален материалом, и все это нужно классифицировать, разложить и свести, чтобы явиться на арену во всеоружии, как гладиатор, бряцая и потрясая. Я берусь за все, ничем не брезгую. Мелкая сошка слаще жирного борова. Конечно, с мелочью больше возни, их не возьмешь туманным намеком, им подавай факты, голые, неприглядные факты, без документов и фотографий к ним лучше не соваться. Зато и наслаждение, когда прижмешь к ногтю поганца! Сколько слез, соплей, какое истошное повизгивание!

Двери, двери, двери, двери… Широкие и узкие, высокие и низкие, в которые входят согнувшись. Скрипучие, посвистывающие, издающие стон… Двери, которые исчезают, как только входишь, так что выйти в ту же дверь, в которую вошел, невозможно. И чтобы выйти, приходится искать новую дверь, в которую можно только войти.

В этих стенах познал я уют безнаказанной меланхолии. Встав из-за стола, под собой не чую ног. Люстра меркнет. Труп ужина с одиноко плачущей свечой. Гости расходятся. Самое время подумать о грустном, о душе, мимолетно влюбиться, вздохнуть и, впадая в крайность, ловить слетевшихся на огонь насекомых. Минуты тщеславия. Уединение, доступное днем, ночью невозможно. Призраки материализуются. Даже не пытайся бежать, нарвешься. Не раз являлась мне дерзкая мысль сдвинуть стены, изменить планировку, но Клара резко, грубо давала отпор. Все должно остаться как есть. Переклеить обои, переставить мебель — пожалуйста, но стены не тронь!