Солнце рдело на востоке, потом на западе. Я только и успевал — спать. Жизнь слишком хорошо вызубрила свой окоем, чтобы куда-то манить, чем-то соблазнять. Прошедшее время. Я знал, знал, нет, ничего не знал, ничему не удивлялся. Улицу тошнило от машин, а я любовался этой разноцветной рвотой. Солнце городу противопоказано.

Гнуть свою линию, оборачиваться. Деревья сходились и расходились. Всадники мчались во весь опор во всех направлениях. На поляне вповалку спали какие-то голые люди вокруг потухшего костра. Мысленно я перенесся в город и шел по неправдоподобно старой улице. Я должен был купить раму для картины, но никак не мог найти мастерскую. Дети облепили ржавый остов. На окне шевельнулась штора. Понял, что я здесь уже был, и не один раз, а возможно, пребываю постоянно, не сходя с места. Это непрактичное чувство заставило меня вернуться в лес, к прышущим сквозь подлесок всадникам, заставило взглянуть на потухший костер и голые тела другими глазами. Как будто тайный луч продырявил ненастный сон. Послание долгожданное свыше, счастье притянуто за уши. Инструмент любви, капля. Красными нитями пронизанный воздух. Ружье выискивает легкую дичь. Кажется, все решено, ан нет, понарошку. Вмешиваются все кому не лень: пышные женщины с запятнанным прошлым, сеялки, веялки. Бледная луна на страже моего покоя. Вечен только сон.

Моя биография разошлась по рукам. Многие, того не ведая, живут моей жизнью, без зазрения совести пользуясь тем, что произошло со мной. Но я смирился. Ничего не поделаешь. Если преследовать всех по закону, некому будет служить тюремщиком и надзирателем. Меня не убудет — вот положительный итог моих размышлений. Всем хватит по чуть-чуть. Глядя на какого-нибудь озабоченного господина в плаще, приятно сознавать, что он идет по следам моих обольщений. Ему не терпится получить награду из моих рук. А эта дама в серебристом манто? Знала бы она, что ее подковерные мысли продуманы мной до последней ворсинки чувствительной роскоши, если б знала, ручаюсь, изменилась бы до неузнаваемости от счастья, от негаданно открывшихся перспектив. Я, маленький мальчик внутри большого детства, сужу и ряжу как заблагорассудится. А то, что моя псевдоисповедь, псевдовесть норовит сложиться, как веер, нисколько не отравляет мне радости разглашения тайны, которая мне не принадлежит, тайны смерти. Серых небес не обманешь снопом фейерверка. Проще стать каменным изваянием с листком, одолженным осеняющим деревом для прикрытия причинного места. Просто ночь. Стоны любителей тел за стеной, всегда за стеной. Лампа, отбрасывающая ни с чем не сообразную тень на эту самую стену. Книга портит глаза. Круг замкнулся, лиц уже не видно. Со всех сторон наступают сны, заранее расшифрованные и изложенные на общедоступном языке: фикции, фрикции, дефекации. Не успеешь вчитаться, уже утро грозит зубной щеткой и волглым обмылком. Жена, как водится, побоку, впереди — робость, страх, унижение, смятение — одним словом, строй, это повелительное существительное. И ты, часть, которая больше целого, скатываешься вниз по лестнице на выход, он же в ближайшем будущем — вход. Именно здесь, любезный, я поджидаю тебя, на пороге, чтобы всучить тебе свою жизнь в кредит, что в переводе значит — на основании взаимного доверия.

Мне все в новинку — стулья, на которых невозможно сидеть, столы, сбрасывающие посуду, шкафы, в которых ничего не найти. Кое-кого этот мир уже свел с ума. Когда-то это был мой мир, и он был безопасен, прочен, но потом он стал вовлекать в свои клети все больше людей, посторонних, любопытствующих, им пришлось ох как не сладко. Я знаю, о чем вы подумали. Вы подумали, что меня не существует, что я — только игра вашего воображения, аберрация памяти. Вы в меня не верите, как бы страстно вам этого ни хотелось. Вы ждете сочувствия, ждете объяснений.

Я живу в волшебном мире, который собирал по крупицам днем и ночью, там — лягушачью лапку, там — потрепанные стрекозиные крылья. Вход открыт, слова общеприняты. С той стороны толпятся призрачные зрители, накрашенные не по-детски. Лимоны, апельсины. Утренняя газета, смазанная солнцем, соседствует с чашкой горячего мокко. Женщина невиданной красы, загнанная в тень, вырисовывается во всем блеске своего стыда. Несколько цитат, как искры. Цвета: зеленый, синий, лиловый. Я завишу от своего будущего, и в этом вся соль. Завишу, завишу…

Люблю облака в знойный полдень, эти мглистые фигуры, неподвижные и оттого особенно внушительные и важные. Как быть с тем, что есть, когда его нет? Как быть с той, которую судьба оберегает от того, чтобы мы (размноженные под копирку) наложили на нее руки? Что будет после всего, когда смерть кончится? Что происходит? Я смотрел на сосны с задней мыслью. Далеко по наклонному шоссе ползла розовая букашка. Вот уже ночь, а день не кончается. Как и прежде, светит солнце. Не просто светит, а палит, печет, слепит. Клара губит виноград, читая сказки Вольтера и тихо похохатывая. Я ничего не читаю, не жую, не улетаю мечтой. Я пытаюсь сочинить музыку, при полном отсутствии слуха это на редкость увлекательное времяпрепровождение.

«Что ты там сопишь?» — спрашивает Клара, не отрываясь от замызганной страницы.

«Полифония».

«Полифемия?» — переспрашивает она, поднимая глаза в недоумении и придерживая пальцем конец строки.

«Да, один глаз на весь дом и тьма Одиссеев».

По моим расчетам уже наступило утро следующего дня, но предыдущий и не думает уходить, чтобы уступить место. Неужели дойдет до потасовки или мы будем свидетелями того, как две вещи становятся одним состоянием, ясным без слов, без света, без начала и конца? Такое уже случалось на моей памяти, но память этого не сохранила. Она сохраняет то, что нужно ей, а не мне, у нас с ней давний раздор. Когда я смотрю вверх, на звезды, она смотрит вниз, в клоаку и т. д., как в божественной комедии. Даже в доме у нее свои излюбленные закоулки, которые я стараюсь обходить стороной, чтобы не вляпаться в позапрошлые сны. Я не вникаю в ее тактику, но, кажется, она предпочитает все, что подпорчено временем, тем самым будто бы опережая собственные просчеты и упущения. В комнату входит человек, я протягиваю ему руку, но он вкладывает мне в руку камень и уходит. Кажется, кроме меня, его никто не видел. Лицо серое, несложное. Костюм поражает количеством пуговиц. Ботинки распространяют странный запах. И это тоже сегодня, не отвертеться. Занавес не опускается, что-то где-то заклинило. Монолог о пропащей любви по второму, по третьему разу, и раз от раза все лучше, все вдохновеннее. Высшая точка безумия, после которой просят вон. Промокательная бумага не переводится. Говорят: сдайте в архив, наложите печать. Нет, жирное нет. Я здесь не для того, чтобы меня носили, сносили, выносили. Не вынослив. На моем портрете трещин больше, чем узнаваемых морщин. Воспитанный в духе отрицания, люблю рвать в клочья себя в первую очередь, как черновик, в котором слишком мало помарок и почти ничего не перечеркнуто, хоть сразу, не раздумывая, в печать. Не утруждайте себя доказательствами, только потеряете время, как потерял его я, чтоб улучать там — минуту, там — полминуты. Расплетение плоти — так, кажется, это называется.

Пруд отбрасывал солнечную рябь на обступившие дома. Желтые лодки кромсали сине-зеленое отражение тополей. Девочка прошла, капая мороженым на песок. Ветер облапил прозрачное платье. С соседней скамейки доплелся дым сигареты. Адский запашок, без которого рай не рай. Воробей нырнул в урну, малютка Эмпедокл. За спиной прогромыхал трамвай. Из тех редких минут, когда так хорошо, что хочется забыться. На террасе летнего кафе перед пустым бокалом дремал пузан с пепельными кудрями до плеч и вандиковой бородкой. Я сел напротив.

«Ты?» — он поднял глаза, но не потрудился изобразить удивление. А я, признаться, оторопел.

Любовник-Пьеро — живехонек! Получается, я и в самом деле не убивал его! Все было подстроено, подгажено…

«Больно она мне надоела, уж и не знал, куда от нее спрятаться! Пришлось хотя бы в ее представлении стать трупом, изобразить смерть».

Каково же мне было узнать, что, пока мы с Кларой страдали, переживая его довременную кончину, уничтожали улики, гонялись за призраком, он времени даром не терял — быстро наскучив разыгрывать потустороннего проходимца, отправился путешествовать: наслаждался вечерней прохладой у фонтана в Пале-Рояле, пил пиво в Роппонги, глазел на витрины Банхофштрассе, катался по Сансет-бульвару!..