«Ты защищаешь их с таким жаром, как будто в них замурованы твои друзья детства, партнеры по играм в классики, жмурки и штандер».

«Штандер?»

Она позевывает так, что с щек сыпется пудра.

«Когда ты, наконец, откроешься?» — спрашивает.

Только что от зеркала, зачесала волосы, накрасилась, затянулась.

«Я открыт, — говорю я, простодушно улыбаясь. — Я весь нараспашку. Я был бы счастлив, будь у меня хоть одна тайна от тебя».

«Ты несчастлив?» — сухо.

«Я доволен».

«Надеюсь, мной?» — с гримасой втискиваясь в туфли.

«А куда, собственно, ты собралась на ночь глядя?»

И не получив ответа:

«А ну как Артур заявится, прикажешь мне одному выкручиваться?»

«Выкрутишься!» — опуская в сумочку ключи от машины.

Разговор отраженной и отрешенного.

Поступив на службу к мелким страстям, усердный переносчик слез и жалоб, угроз, скуки и любовного придыхания, почтальон — существо эфемерное, краткосрочное. Сегодня он есть, завтра никто и не припомнит. Зато ему обещано то, что в народе зовут регенерацией. (Но что я знаю о народе? Степан, Лиза — вот весь мой народ.) Вначале меня смущало, что каждый день за моими письмами является новое лицо, новая походка. Но теперь я воспринимаю это как должное и был бы скорее напуган, если бы вдруг паче чаяния почтальон позвонил дважды.

Как опишу его? Сгорбленный, длиннорукий, с вытянутым лошадиным лицом, серые глазки хмуро глядят из-под лохматых бровей, губы неохотно показывают руины зубов (привычка в жару грызть лед), помятая пористая кожа, потухший вулкан, выработанная шахта, в нем не отыскать младенца ни в фас, ни в профиль, замшелые ушные раковины, неопрятная растительность курится на щеках, вокруг подбородка, на шее, расторопность и несобранность. Есть люди, которые мысленно держат перед собой зеркало и не спускают с себя глаз, вдохновляясь отвращением к своей физиономии и жизнь выкладывая на то, чтобы доказать — я не тот, за кого меня принимают, в то время как было бы разумнее доказывать — я тот, за кого меня не принимают.

Если б он двигался мне навстречу, я бы не задумываясь перешел на другую сторону улицы, поближе к витрине с ряженой куклой, но так уж получилось, что мы шли в одном направлении и разговор завязался сам собой, без нашего непосредственного участия. На вопросы, много ли он проходит задень, почему не пользуется общественным транспортом, есть ли у него жена, дети, чем увлекается в свободное от работы время, вразумительного ответа не последовало. Вместо этого прозвучала история. Короткая, поучительная.

Долгие годы был он образцовым почтальоном, не опаздывал, не терял корреспонденции, не путал адресов. Началось с маленькой, невинной фантазии. Взяв запечатанный конверт, он попытался вообразить его содержимое. Ничего не получилось — пустой листок, сложенный пополам. Неудача его раззадорила. Он попробовал еще. Раз от разу воображение становилось смелее. Чаще получалось что-нибудь простое — поздравление с благополучным разрешением от бремени, извещение о смерти, но постепенно стали складываться волнующие события, которые не отпускали, обрастали подробностями. Теперь, когда он притрагивался к посланию, оно уже не было непроницаемым, безликим прямоугольником, оно постанывало, всхлипывало, бормотало, хихикало, ластилось… Но вот мука — насколько его догадки соответствуют подлинной вести? Так сходят с ума. И есть только один способ избавиться от наваждения — хотя бы раз уступить соблазну, согрешить.

И наступил день, когда, забрав письма, он вместо того, чтобы идти на почту, опрометью бросился домой. К счастью, жена была на работе, дочь в школе. Запустив руку в сумку, он вытянул наугад, как в лотерее, письмо, осторожно вскрыл, подержав на пару. Письмо было без обратного адреса, до востребования. Он был так взволнован своей дерзостью, что пришлось несколько раз перечитать письмо, прежде чем он понял, о чем идет речь… А когда понял, проклял день, когда в голову пришла идея коснуться чужих тайн. В слегка завуалированной форме письмо содержало приказ «убрать» некоего Попперштейна, живущего по такому-то адресу в таком-то городе. Недаром давеча приятель-сортировщик бурчал, что в наше время письма посылают только душегубы и одинокие, которым писать некому… Как быть? Письмо он не решился уничтожить, это было бы еще худшим преступлением. Аккуратно заклеил и, как положено, сдал на почте. Несколько дней старался забыть, но не мог. Он сам себя сделал невольным соучастником преступления. Жена спрашивала, почему он стонет по ночам. Но он не мог вспомнить, что ему снилось. Не видя выхода, взял отпуск и отправился на поиски неведомого Попперштейна, предупредить о грозящей опасности.

Название города — что-то среднее между Вилюйск и Усольском. Остановился в гостинице «Эмпирей». Портье, высокий сутулый старик, похожий на бельевую прищепку, выдал ему свечу и ночной горшок. «Канализация ни к черту, — сказал он сухо, теребя бакенбарды, — с электричеством плохи дела». Под доской с ключами сидела девочка в грязном клетчатом платье и, сося палец, не сводила с него глаз. Поднявшись по лестнице и пройдя длинный коридор, он сообразил, что у него нет спичек, но возвращаться, памятуя о взгляде сосущей палец девочки, не решился. Прикрыв за собой дверь, он поспешил изучить, пока совсем не стемнело, место своего ночлега. Узкая кровать на пружинах, кресло-качалка. В тумбочке книга с жизнеописанием Будды, огрызок карандаша и — его приятно проняло — несколько пустых конвертов. Он впервые останавливался в гостинице, впервые ночевал не дома и, несмотря на неудобства, чувствовал странное возбуждение оттого, что находится там, где его не должно быть. Не вскрой он чужого письма, никогда бы не узнал о существовании этого города, не лежал бы на этой кровати…

Он подошел к окну. На узкой улице под неоновой вывеской толпились мужчины и женщины, смеялись, обнимались. Запах сигарет просачивался в комнату. Если бы они знали, как тяжело у него на душе, они бы перестали смеяться и тихо разошлись! Он живо вообразил цоканье каблуков по пустынной улице мимо погашенных окон. Но когда все кончится, думал он, я буду вспоминать о прошедшем с легкой грустью, как вспоминают о том, что не выразить на словах, чем невозможно ни с кем поделиться. Каждый, даже из отряда простейших, хоть раз в жизни должен выдержать испытание, прильнув ухом к небу. Будем считать, что Бог… Утром, когда он еще лежал в постели, превратившейся в ходе беспокойных, даром что бессодержательных сновидений в груду затхлых отбросов, без стука вошла горничная, низкорослая, с опухшей щекой и сбитой набок рыжей шевелюрой, не удостоив его взглядом, поставила ведро и распахнула окно.