«Завидую вам — жить открытым домом, жаль, не могу позволить себе такой роскоши».

Ели молча. Мой взгляд то и дело возвращался на пустующее место, место младшей сестры Клары — Лары, в былые времена своими капризами и озорными выходками скрашивавшей унылый ритуал. Но с тех пор, как произошло то, что произошло и, увы, продолжает поныне происходить со скорбной периодичностью, даже имя ее стало здесь под запретом. Именно ее незримому присутствию приписываю я то, что мой взгляд делался все более отсутствующим.

Когда все было съедено или хотя бы надкушено, Иван Карлович сказал, что у него есть ко мне мужской разговор. Мы прошли в его кабинет.

Отец Клары — эксцентричный богач, маленький, пузатый, лысый, как шахматная фигура. Верит, что его переставляет рука Бога.

«Ты никогда не задумывался, почему пешка, достигнув заветного предела, превращается в королеву, а не в короля?»

«Нет».

«Вот и я только сейчас об этом подумал».

В каждом новом нуле, пополняющем его состояние, искусно разбросанное по миру, Иван Карлович видел знак свыше. Он был лукав, но не подл. Хитроумен без жестокости. Пошл в меру. Любил вынуть из кармана какую-нибудь фитюльку со словами: «Это вам!» К счастью, он имел достаточно такта не выставлять перед нами своих малолетних наложниц, рассовав их по укромным углам апартаментов. Был он человеком глубоко равнодушным, столь глубоко, что его равнодушие едва подавало признаки жизни. Может быть, он действовал по расчету не потому, что стремился к выгоде, а потому, что только расчет мог побудить его к действию. Он улыбался, но улыбка казалась приставшей. Невозможно вообразить его запыхавшимся, взбегающим по лестнице. Лифт и еще раз лифт! Разговаривая по телефону, он рисовал карандашом многоугольники. Блеску великолепных зубов вторил блеск отполированных ногтей, но в облике его вдруг проглядывала неухоженность, старательно спрятанная неопрятность. Как-то я заметил на его запястье выглянувшую из-под рукава наколку, и это открытие, допускающее множество толкований, заставило меня подозревать, что судьба, игравшая им, играла немилосердно.

Сказал, что в последнее время получает письма, написанные разным почерком, но с одним содержанием. Угрозы разоблачения, неясные намеки.

«Скажи честно, нет ли между вами, между Кларой и тобой, чего-то такого, что может быть использовано для дискредитации… моей позиции… сам понимаешь, этот ваш дом… Даже до меня доходят слухи…»

«Что говорят?» — я обернулся, мне послышалось из стоящего в углу шкафа сдавленное хихиканье. Перехватив мой взгляд, Иван Карлович нахмурился, но тотчас овладел собой и ответил:

«Разное. Одни — одно, другие — другое. Но даже если малая часть того, что я слышал, похожа на правду, это может нанести непоправимый вред моей репутации. Лучше, чем любой из моих врагов, я понимаю, сколь обманчивы мои прибыли, сколь иллюзорны проценты, достаточно свистнуть или хлопнуть в ладоши…»

На обратном пути Клара, больше из приличия, чем из любопытства, спросила о нашем «мужском разговоре».

«Он предложил денег».

«Ты взял?»

«Нет», — солгал я.

Когда мы приехали, дом казался вымершим. Механизм остановился, забитый пылью и волосами. Если в доме и были гости, они слились с темнотой. Я решился зажечь свет, лишь когда мы вошли в спальню. Не знаю, чему приписать ее усталость, ведь за все наши «за» и «против» пришлось отдуваться мне, пусть и не вполне бескорыстно, но Клара сразу же, не раздеваясь, повалилась на кровать. Пока я стягивал с нее подурневшее платье, отстегивал взмокшие чулки, она не открывала глаз, точно и вправду уснула. Когда рассудок уходит в лабиринты сна, отпущенная плоть распускается и расцветает. Но чтобы овладеть спящей, надо самому спать или потерять рассудок. А я, как назло, был на пределе рассудка, я так и сыпал дефинициями и силлогизмами. Я был во власти алгебраических уравнений, геометрических фигур, выдававших себя за телесность идеи — телос. Где она сейчас? На каком сборище заговорщиков, в каком приюте комедиантов? А может она превратилась в птицу, в зверя, в стрекот? Для спящего нет «сейчас», есть только прошлое, запечатленное в будущем. Вздор все, что пишут о созерцании, о зеркалах. Тяжесть спящей, шифр вечности. Я погасил свет и пошел в кухню. Меня внезапно обуял голод. Я ел все, что попадалось под руку: гречневую кашу, рыбный суп, пироги с капустой, куриные потроха, помидоры…

История, нас уверяют, не терпит сослагательного наклонения. Хотел бы я знать, какое наклонение она терпит! Клара с самого начала понимала, что допускает роковую ошибку, заключая меня, еще не остывшего, но уже призадумавшегося, в обязывающие объятия. Но она любит риск, любит совершать бессмысленные поступки, идти наперекор собственным убеждениям, пуская под нож дурные предчувствия. Она в высшей степени мнительна, и стоит ее внутреннему голосу приказать: делай это! — как она делает ровно наоборот. Насколько я могу догадываться, она никогда ни о чем не жалеет… Не устану описывать ее перевоплощения из птицы в кобылицу, из лозы в лузу. Она мне не дается, меня овеществляя. Если я еще жив, то только потому, что ей на меня хронически не хватает времени. Ей многое надо успеть за день — побывать в обувной лавке, посетить выставку мехов, примерить корсет, повидаться с подругами и нужными людьми. На всем протяжении дня она должна быть там, где ее ждут, а ждут ее всюду, где колдует современность. Со стороны может показаться, что Клара всего лишь счастливое стечение обстоятельств, пересечение мнений, не тот смысл, который вынашивается, а тот, который возникает от случайной встречи слов и желаний, но это не так. Клара знает, чего хочет, она ведет, она понуждает.

Клара сменила столько профессий, опробовала такое количество специальностей, что я никогда не могу быть уверен, чем она занимается в данный момент, из какого волшебного источника черпает наличные и безналичные. Если меня спрашивают, я говорю: «Моя жена на ответственной должности», не уточняя. А если спрашиваю я, она отвечает: «Какое тебе дело, все равно я тебя на работу не возьму!» Мне бы, каюсь, хотелось, чтобы она была во главе какой-нибудь хорошо законспирированной шпионской сети, работающей на тех и на других с переменным успехом. Но, в сущности, ее деловые качества меня не интересуют. Я брезгаю практической стороной жизни, изначально отданной на откуп женскому полу. Все, что касается Клары, приблизительно. Я культивирую неопределенность и недосказанность. Мне претят прямые линии, сходящиеся в бесконечности. Я никогда, слышите, никогда не говорю то, что думаю. Все мои лучшие чувства в прошедшем времени, в том его закутке, который помню я один. Жить — значит ничего не значить. Только смерть привносит ничтожный смысл в наши метания. Расхождения — вот что меня интересует, и еще — совпадения. Когда же я, изменив себе, выспрашиваю о ее трудовых буднях, Клара хмурится:

«Давай не будем о грустном».

«Но о чем тогда говорить?»

«Об искусстве».

«О чем, о чем?»

«Ну если не хочешь об искусстве, тогда о страданиях и бедствиях человеческих, о диковинных обычаях диких народов, о чудесах, об исторических курьезах, о флоре и фауне, о технических изобретениях, о парадоксах времени, наконец!»

Клара признается:

«Мне не везло, я оступалась, падала, рядом никого, кто бы подстелил солому, помог подняться. Я стала цинична, жестока, никому не верила, научилась притворяться. Непостоянство стало моим главным достоинством. Прошло немало лет прежде чем я поняла, что надо выбрасывать то, что не нужно, и поддерживать связи, даже если от них нет никакого толку. Я поняла, что не эстетика, не метафизика, а мораль правит нашим маленьким мерзким мирком. Я много играла, много проигрывала, еще больше выигрывала. Меня ничто не могло удержать. Я возводила на голове дикие прически, носила наряды, которые стыдно вспомнить, невозможно забыть. Не бывает так, чтобы все было в прошлом, всегда есть что-то подстерегающее впереди. Однажды несколько негодяев заманили меня на дачу и изнасиловали. А сейчас все они мои лучшие друзья, на которых я могу положиться. Жизнь устроена так, что самое ценное остается на потом. Позволь мне противоречить самой себе, моя душа разрывается. Я жду, когда кончится, когда начнется. Я сшита из одного куска. Не раскрываться, как цветок, навстречу хоботкам и усикам, а скрыться, свернувшись, обволокнуться, предстать другой, не той, которую в себе прозреваю. Ты хочешь знать их имена? Не скажу, не надейся. Люди делятся на тех, кто занимает место, и тех, кто принимает позу. С тобой мне не скучно, потому что ты не понимаешь, о чем я говорю, ты меня не слушаешь, не принимаешь всерьез, у тебя слишком много своих задумок и заморочек. Но я перед тобой честна, насколько может быть честной женщина. Насколько? На йоту. Стандартная фраза: «Я не всегда была такой, какой ты меня знаешь!» Можешь обвинять меня в ностальгии по скользким поцелуям, по механической ласке. Виновна. Держаться в рамках, как какая-нибудь заоблачная ню, уволь. Я вывернута наизнанку, и даже твоя рука не сможет вернуть меня в естественное состояние…»