Шрифт:
— Но разговаривать с вами на эту тему я не собираюсь. А собираюсь я подать иск в суд за попытку нанесения мне вреда. Физического и морального. Сегодня же проконсультируюсь с юристом, мне представляется, в имперском уголовном кодексе найдётся соответствующая статья.
— Молчанова, вы не можете… — возражает полненький, но не знает, как продолжить и я немедленно вклиниваюсь:
— Разговаривать с вами — себя не уважать. Вы не представились, — загибаю первый палец. — По табличке на двери я знаю, что кто-то из вас Шашков М. М. Дмитрий Романович меня любезно просветил, что завотделением зовут Михал Михалыч. Но кто это из вас троих, я не знаю.
Мужчины переглядываются. Вряд ли смущаются, себе человек готов простить намного больше, чем окружающим. Но от осознания своего промаха откреститься не удастся. Не позволю.
— Вы не позволили мне сесть. А я, если вы не успели заметить, всё-таки дама…
Мегера презрительно фыркает. На неё уже не смотрят. Наверное, устали.
— … какая-никакая. Плюс, если вы забыли, где находитесь, — сказать врачам на работе, что они забыли, где трудятся, ход сильный, браво мне, — я напомню. Я — пациентка. В данный момент прохожу курс интенсивной терапии, то есть априори мой организм ослаблен. Поэтому ваше намерение оставить меня стоять имеет отчётливый оттенок садизма.
Вторым аргументом, зафиксированным уже указательным пальцем, мне удаётся их серьёзно достать. Двое из мужчин по обеим сторонам лысого слегка багровеют и отводят глаза. Обвинение врачей в садизме — сильный ход, тем более основания есть. Надеюсь, они не забыли, что разговор пишется.
— Ещё один момент. Если мне предъявляют какое-то обвинение, то почему рядом со мной нет взрослого, защищающего мои права? Кого-то из родителей или педагога. Факт, что я — несовершеннолетняя, вам прекрасно известен, — загибаю третий палец.
Как интересно получается! После последнего выстрела мне приходит в голову забавная ассоциация. Это стая гиен. Присутствие старой доминирующей самки завершает образ врага.
Насчёт своего несовершеннолетия удачно вспомнила. Все административные действия в их отношении имперскими законами строго регламентированы. Поворачиваюсь и ухожу. Враг повержен, и мне фиолетово, дошёл сей факт до него или нет.
— Подожди, Дана, — лысый говорит мне уже в спину. — Я — Алхоян Сергей Тигранович, непосредственный начальник твоего отца…
Глава 4
Выход из кризиса
16 сентября, понедельник, время 13:15.
Подмосковная лечебница «Пурпурная лилия».
Кабинет заведующего терапевтическим отделением.
Вот это поворот! Останавливаюсь. Но пока не оборачиваюсь. Мне надо прогнать новую вводную.
Сергея Тиграновича заочно знаю. Папочка рассказывал. Третий или даже второй человек в иерархии ордена. Они тогда с моей помощью загнали в угол министерство образования и протащили всё-таки свой огромный контракт. По идее, он на меня молиться должен. Я же им подыграла!
Ну ладно, всем нам подыграла, я тоже член клана. Но надо помнить: чем выше положение, тем больше бонусы.
Медленно поворачиваюсь обратно.
— Анна Теодоровна — моя мать, — продолжает лысый, то есть Алхоян.
Упс-с! Новое дело! Я попала? Как посмотреть, ведь налицо личная заинтересованность в разбирательстве! А это минус — и вовсе не мне.
— Она чуть ли не в пять раз тебя старше, Дана, — не останавливается Тигранович. — И я ясно вижу твоё неуважение к её возрасту. Прошу заметить, весьма почтенному.
В самом деле? Тигранович в заочной форме мне внушал намного больше уважения, чем сейчас. Родственные чувства мешают? А мне какая разница? Он сейчас противник, и не я его на эту роль приглашала. Он сам ко мне пришёл.
— И в чём же вы увидели моё неуважение к её возрасту, Сергей Тигранович? — едкость моего голоса действует неожиданным образом.
Два медика по его бокам как-то испуганно съёживаются.
— Разве это я сказала «паскудница» и «мерзавка»? Вы слышали от меня хоть одно слово хулы в адрес Анны Теодоровны?
— Да ты постоянно меня оскорбляешь! — взвывает мегера и вдруг замечает тяжёлый взгляд сына.
Внушает. Не всякий мужчина, да ещё исповедующий культ старших, способен одним взглядом поставить мать на место.
— Мы не об этом говорим, уважаемая Анна Теодоровна, — от моего неумеренно сладкого голоса её перекашивает в который раз. — Мы выясняем, где Сергей Тигранович увидел неуважение собственными глазами. Я ведь правильно вас поняла, Сергей Тигранович?
— В присутствии посторонних ты ведёшь себя прилично, — признаёт, а куда ему деваться? — Но я наслушался про тебя и вижу, что это правда.