Наконец, Дитер привез в замок поднос.

— Преподнесен вашему мужу его полком — 36-м полком прусской артиллерии.

— Это мог разузнать любой дурак.

— Послушайте, бабушка, это все, что у меня есть, — эти вещи и мои воспоминания. Я ответил на ваши вопросы, не так ли? Вас изумило то, что я знаю все это. — Дитер раздраженно наклонился вперед на стуле. Каждый визит сюда превращался для него в экзамен, и он благодарил Бога за свою хорошую память, но ощущал, что та начинает истощаться.

— На карту поставлено слишком многое. Эти предметы мог приобрести и самозванец.

Дитер в негодовании встал:

— Но я не самозванец! Мне известна одна тайна — об этом знаю только я один. Но я не хотел бы сообщать ее вам, она вас очень расстроит.

— Мистер Кларксон, — обратилась к нему графиня — она всегда отказывалась называть его фон Вайлером, как он того хотел, — я потеряла обоих своих сыновей, пережила две войны, утратила все, что имела. У меня остались только этот дом и его содержимое, но если я хочу выжить, мне, как это ни печально, придется все продать. Как вы думаете, могу я оставаться спокойной?

Прежде чем ответить, Дитер долго смотрел на нее.

— Я знаю, где лежит тело моего отца и как он погиб. Кроме того, мне известно, где находится лучшее фамильное серебро. Хоть это вас убедит?

— Да, мистер Кларксон, думаю, этого будет достаточно.

Графиня оказалась храброй женщиной. Надев сапоги и пальто, она села в автомобиль Дитера, и они поехали в лес. Дороги, которая когда-то вела к охотничьему домику, больше не существовало — ее поглотил лес. Но это не остановило графиню: минуту спустя она, поддерживаемая с одной стороны Дитером, а с другой Вилли, уже пробивалась через густой подлесок.

Когда они вошли в домик, Дитер содрогнулся и оглянулся, словно ожидая увидеть эсэсовцев. Он сильно волновался: что если после войны те люди вернулись и забрали награбленное? Что если в подвале ничего нет, что если они решили поступить, как подобает порядочным людям, и похоронили останки отца где-нибудь в лесу? Как он тогда объяснит свои действия бабушке? А может быть, увидев скелет, она обвинит его в том, что он просто подбросил его сюда? Похоже, она была на это вполне способна.

Они с Вилли с трудом сдвинули тяжелый дубовый шкаф, и Вилли начал орудовать ломиком, освобождая дверь подвала от досок. Хотя Дитер уже убедился в бесстрашии своей бабушки, он не мог предложить ей спуститься в подвал на старом кухонном подъемнике, которым он воспользовался в детстве.

Вилли включил мощный фонарь.

— Я пойду первым, — заявил Дитер, — ведь ступеньки могли сгнить.

Его сердце бешено колотилось: а что если кто-то проник в подвал через кухню? Что если все ценности давно украдены?

Если не считать густого слоя пыли и паутины, все выглядело точно так же, как в тот зимний день 1945 года. Было очевидно, что за прошедшие десятилетия здесь так никто и не побывал. На полу лежала сброшенная эсэсовцами форма, с которой Дитер когда-то сорвал значки, а у стен стояли мешки с серебром. Трясущейся рукой он навел свет на кучу сгнившей одежды и костей, которая некогда была его отцом.

Графиня долгое время стояла молча и смотрела на останки. Послышалось громкое всхлипывание — это заплакал Вилли. Графиня обернулась и укоризненно поглядела на него, и тогда бедный старик, борясь с охватившими его чувствами, полез по лестнице наверх.

Почти всю дорогу к замку графина молчала, лишь однажды спросила:

— Вилли, ты ничего об этом не знал?

— Нет, мадам. Во времена графа Генриха домиком уже не пользовались, если не считать того, что там часто играл молодой Дитер. Если бы не мальчик, граф снес бы дом. Я даже забыл, что он существует: лес хорошо его спрятал. Про эти ящики мне также ничего не известно, хозяин, должно быть, сам перевез их туда. Он сказал мне, что все спрятано в надежном месте, что о самом ценном серебре я могу не волноваться. Я решил, что он сдал его в банк.

Графиня ничего не ответила.

Когда они вернулись в замок, Дитера пригласили остаться на ужин и, если он пожелает, переночевать. Само собой, он согласился: раньше такого не случалось.

После того как они закончили ужин и уединились с бокалами бренди в руках, графиня вдруг сказала:

— Я любила его.

Казалось, она ни к кому не обращается и не ждет ответа. Дитер заметил, что в глазах старой женщины заблестели слезы.

— Теперь он по-настоящему умер, — проговорила она и промокнула глаза крошечным носовым платком. Лишь тогда Дитер понял, что графиня надеялась, что сын жив — надеялась несмотря на то, что эта надежда с каждым годом становилась все слабее. Как и многие другие, она убедила себя, что ее сын не погиб, а содержится в каком-то отдаленном лагере в СССР. Сегодня он отнял у нее эту надежду.

— Мне не надо было показывать вам это место. Я лишил вас сына.

— Нет-нет, я должна была об этом узнать. Расскажи мне, что тебе известно.

Дитер рассказал об эсэсовцах, пересказал те обрывки разговора, которые ему удалось услышать, сообщил, что после того, как отец по-французски плохо отозвался о гитлеровском режиме, его, должно быть, пытали и принудили сообщить, где он спрятал ценности. После этого его, судя по всему, отвезли в домик и застрелили.

Графиня долго молчала, словно переваривая услышанное.