Он встал и направился в сторону квартала Тринитариас. Там, на углу улиц Леон и Кантарранас, неподалеку от улицы Уэртас, и жил Асенсио де лас Эрас. У дипломата были хорошие связи, его имя то и дело мелькало в газетах. Ходили слухи, что в скором времени его, успевшего побывать консулом в Лондоне и Париже, назначат послом в Берлине.

Томас Агирре разглядывал здание издалека. В каморке, расположенной в нише подъезда, известный в городе часовщик старик Димас чинил карманные часы. «Есть что-то волшебное в сосредоточенности мастера, в округлости и серебристом блеске корпуса часов, над которыми он колдует. И нет ничего более ненужного и глупого, чем носить часы, думал Томас Агирре. На фронте он определял время по солнцу, а в городе — по звону церковных колоколов.

Как ни странно, здание никто не охранял, а привратник стоял у двери больше для красоты. Служителю церкви нетрудно завязать разговор со стражником, поэтому Томас снял с ноги цингулум и подпоясал сутану.

— К кому вы, брат мой? — спросил его привратник.

— К дону Асенсио де лас Эрасу. Кажется, он живет на первом этаже.

— Да, это так, но я не уверен, что он дома.

— Я и не ожидал, что он примет меня лично, и всего лишь намеревался попросить его супругу о небольшом пожертвовании для нашего прихода.

— Трудновато вам будет выпросить у нее денег…

— Никогда не сомневайтесь в способности монаха добывать деньги. Мы ведь не первый век этим занимаемся. И в доброте этой чудесной женщины тоже не сомневайтесь.

— В вас-то я нисколько не сомневаюсь, но донья Эльвира уже год как скончалась. Возможно, вы хотели поговорить с доньей Асунсьон, экономкой?

— Ах, она экономка? А я-то был уверен, что хозяйка дома. В таком случае, надеюсь, донья Асунсьон проявит щедрость.

— Если я вас впущу и она проявит щедрость, вы поделитесь со мной?

Агирре вложил в руку привратника два реала.

— Быть щедрым очень важно! Я могу привести ей немало стихов из Писания, посвященных этой добродетели.

Превозмогая боль в ноге, Томас Агирре с трудом поднялся по лестнице. Итак, экономку зовут Асунсьон, мысленно повторил он. Наверное, там есть и другая прислуга — горничные, кухарка… Главное, чтобы не было дворецкого: убрать с дороги мужчину, не причинив ему серьезного вреда, труднее, чем справиться с представительницей слабого пола.

Дверь открыла женщина — вся в черном. Она была изумительной красоты, не старше тридцати пяти лет — редкость для экономки. Агирре подумал: если это и есть Асунсьон, то она тут не только экономка.

— Добрый день. Донья Асунсьон?

— Да, это я.

— Я из Собора Святого Франциска Великого. Несколько дней назад я беседовал с доном Асенсио де лас Эрасом. Он не упоминал об этом?

— Нет… Но дон Асенсио… Он в постели. Плохо себя чувствует.

Увидев перед собой монаха, экономка забыла об осторожности и позволила ему войти. Томас Агирре тотчас выхватил нож и приставил ей к горлу.

— Я не причиню вам вреда. Не кричите, не сопротивляйтесь, и все будет хорошо. Отведите меня в кабинет хозяина.

— Но там нет денег!

— Я ищу не деньги.

По пути в кабинет они никого не встретили. Связав экономку и заткнув ей рот кляпом, Агирре приступил к поискам. К своему удивлению, на столе дипломата он нашел много карлистской литературы и даже документ, подписанный генералом Сумалакарреги и им самим, Томасом Агирре. Но еще больше его впечатлило то, что в одном из ящиков стола лежало письмо от Херонимо Коба — знаменитого пастыря Мерино, еще одного церковника-карлиста, известного своей жестокостью, который так же, как и Агирре, участвовал в осаде Морельи и Бильбао. В письме он просил Асенсио де лас Эраса саботировать отправку почтовых карет из Мадрида в сторону Витории и Байоны. Значит, дипломат являлся доверенным лицом карлистов в Мадриде. Агирре об этом не сообщили.

— Где сейчас дон Асенсио?

Ему пришлось вынуть кляп, чтобы экономка смогла ответить.

— Я вам уже сказала, он болен… Не знаю, возможно, у него холера.

— Есть в доме кто-нибудь еще?

— Только мы с вами и сеньор де лас Эрас.

Не убирая нож, Томас заставил экономку пойти с ним в спальню хозяина дома.

Асенсио де лас Эрас лежал в постели, и жить ему, судя по всему, оставалось недолго. Бледного, с полуоткрытым ртом, его можно было бы принять за мертвеца, если бы не слабый свист, вырывавшийся из груди при каждом вздохе. Агирре попытался заговорить с ним, но ничего не добился. Ему оставалось только слушать предсмертный хрип дипломата.

— Когда он заболел?

— Еще вчера утром был совершенно здоров. Он не боялся этой проклятой болезни, говорил, что его она не коснется… Как же так, почему холера так быстро одолела его?

Слезы на глазах экономки подтвердили догадку Агирре о том, что ее отношения с хозяином дома не ограничивались обсуждением домашнего хозяйства.

— Почему вы не отвезли его в больницу?

— Он говорил, что в больнице все умирают и есть другой способ вылечиться. Он не сказал какой, но целый день не расставался с этим флаконом и… Я должна была проявить настойчивость. Возможно, если бы я уговорила его позвать врача…