Гриси несколько раз покачала головой и вдруг указала на коробку с пирожными. Доносо подал ей подарок Асенсио. Она раскрыла коробку и с отвращением отбросила. Один вид пирожных вызвал у нее тошноту.

— Я друг Диего Руиса, журналиста, которому вы рассказали свою историю. Почему вы прячетесь, Гриси? Мы ведь хотим вам помочь.

— Мне угрожали, — ответила она, и по выражению ее лица он понял, что она сразу пожалела о том, что сказала.

— Кто вам угрожал?

— Это очень могущественные люди, с ними лучше не шутить! Они на все способны…

— О ком вы говорите?

— Дело было в Париже… Мой друг из театральной труппы сказал, чтобы я не пыталась выяснить, кто виновен в смерти дочери, чтобы просто жила, как прежде. Передать это мне ему велели карбонарии.

— Карбонарии?

— Так они себя называли.

— Они преследовали вас, угрожали?

Актриса снова покачала головой. Затем кокетливым жестом поправила волосы. Доносо не мог отвести от нее глаз, смотрел на нее как зачарованный. Она это заметила.

— Вы пожираете меня глазами.

— Извините. Просто…

— Просто вы считаете меня красивой. Хотите прилечь со мной рядом?

— Думаю, вам не следует ходить в курильню на улице Крус. Никогда.

— Мне надоели мужчины — обращаются со мной как с ребенком.

Доносо не отреагировал на это замечание.

— Гриси, ради бога, скажите, эти карбонарии преследовали вас?

— В Париже они предупредили меня через приятеля. А здесь снова угрожали мне. Они знают, что я в Мадриде, что я могу заговорить… И они этого не допустят. Меня убьют. Скажите тому журналисту, чтобы забыл обо мне, мои дни все равно сочтены…

— Не говорите так. Вас не убьют!

— Невозможно вечно прятаться. Нельзя все время спать, пытаться забыть… Да и укрытие тут ненадежное. Асенсио нашел меня. Найдут и они. Но я больше не могу, пусть уж лучше найдут меня и убьют. Мне больше некуда идти.

Она закрыла лицо руками. Сердце Доносо бешено заколотилось. С тех пор как его бросила жена, он не вступал в отношения с женщинами, если не считать услуг, оказываемых в доме Львицы. Полицейский испытывал стойкое отвращение к женскому полу и сейчас удивился тому, как твердо прозвучал его голос:

— Я не оставлю вас, Гриси. Вы пойдете со мной. Я о вас позабочусь.

____

— Карбонарии.

Доносо произнес это слово так, будто выложил на стол костяшку домино. Диего уставился на него с изумлением.

— Ты ей доверяешь? Она была не в дурмане?

— Я ей доверяю.

— Доносо, ты сам называл ее пьяницей, а теперь мы полагаемся на ее слова?

Доносо взял кувшин и налил два стакана вина. В его движениях была непривычная церемонность, и это не ускользнуло от внимания Диего. Его приятель поднял стакан.

— Гриси теперь со мной. Я оставил ее дома отсыпаться и буду ее оберегать. Ведь я полицейский; в этом, кажется, и состоит моя работа.

Диего улыбнулся — перед ним был сейчас совсем другой человек. Из грубой оболочки выглядывал юнец, попавший в плен иллюзий.

— Удачи тебе с ней, приятель.

Они чокнулись и осушили стаканы.

— Что она говорит об Асенсио де лас Эрасе?

— Он якобы просто поклонник ее таланта. Угрожал ей не он.

— Ты и этому веришь?

— Верю. Не сомневайся, мой нюх никогда не подводит. А как обстоят дела с перстнем?

— Сеньора де Вильяфранка оказалась крепким орешком. Она не захотела пойти со мной и отдать Лусии перстень. Сказала, что сначала должна навести обо мне справки.

— Как она могла не поверить репортеру, который не в состоянии даже заплатить за квартиру!

— Мне нужен этот перстень, Доносо. Если она мне его не отдаст, придется действовать по-другому.

— Уж не собираешься ли ты ее пристукнуть? Я на всякий случай спрашиваю. Вдруг придется заранее занять место на площади Себада — не хочу пропустить твою казнь.

— Вижу, от любви ты поумнел. Я ухожу, Доносо. Нужно навести справки об этих карбонариях. Если Гриси расскажет что-нибудь еще…

— Ты узнаешь об этом первым.

По воскресеньям Аугусто Морентин любил выпить вина в таверне на улице Хакометресо. Можно было неплохо провести время и, смешавшись с толпой, почувствовать настроение горожан, послушать разговоры случайных прохожих. Но сейчас улица была почти пуста. Эпидемия холеры продолжала собирать печальный урожай, и с каждым днем находилось все меньше смельчаков, решавшихся покинуть свое жилище. Не способствовали этому и массовые погромы и убийства монахов. Морентин пил вино из Вальдепеньяса и думал о своем лучшем сотруднике Диего Руисе. Он никогда не говорил ему, что считает его лучшим, чтобы молодой человек не зазнавался, но Руис был так похож на него самого в былые годы: бился за свои темы как одержимый, спорил с ним. Настоящий профессионал, прямолинейный и страстный, близкий ему по стилю письма, с завидной хваткой и горячей душой. Наверное, пора наконец предложить ему ежемесячное жалованье и подписать контракт.