Смирись.

Смирись.

Арнульф открыл глаза.

Не заметил, что закрыл.

Руки дрожали. Он сжал их в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, выступила кровь.

Нет.

Я не из-за этого воюю.

Не из-за вина.

Не из-за матери.

Не из-за отца.

Но вспомнил ещё.

Элизабет. Светлые волосы, смех, похожий на звон колокольчиков. Единственная, кто смотрела на него не с жалостью, а с восхищением. «Ты будешь великим, Арни. Я знаю».

Гартман увидел её на балу. Захотел. Взял. Через месяц бросил.

Она ушла в монастырь. Через год повесилась.

Дядя Рейнхард. Которого Гартман обвинил в измене — ложно, чтобы забрать земли. Казнён. Голова на пике.

Младший брат Конрад. Которого насильно отправили в монастырь — «чтобы не мешался, не претендовал».

Десятки маленьких унижений.

Насмешек.

Пренебрежения.

«Маленький Арни. Бедный Арни. Никчёмный Арни. Думает, что он принц. А он никто».

Арнульф резко встал, прошёлся по шатру.

Хватит.

Хватит вспоминать.

Я воюю не из-за этого.

Он остановился, сжал кулаки.

Я воюю, потому что он разрушает королевство.

Потому что он продажен.

Потому что он не готовит страну к войне с демонами.

Потому что он слаб, жесток к невинным и мягок к виновным.

Потому что…

Он осёкся. Я — оправдываюсь? Зачем? Перед кем? Даже если бы я просто хотел отомстил — кто мне возразит? Идите к черту, я имею право мстить! Имею право! Я хочу посмотреть ему в лицо, когда он поймет, что я одержал вверх, хочу припомнить ему все, хочу видеть как он умоляет о милосердии, потому что милосердия во моем сердце нет. Хочу, чтобы он знал что был никчемным правителем, ужасным мужем и отцом, отвратительным кузеном… и еще — не умел воевать. Так что даже если я хочу отомстить… я имею на это право.

Он выдохнул. Успокоился. Не только месть и несколько месть. Будущее государства стоит на кону. А то что при этом получится и уничтожить толстого борова Гартмана — приятное дополнение.

Арнульф развернулся. Вернулся к столу. Сел. Взял перо. Обмакнул в чернильницу. Начал писать приказы.

Разведке: Выяснить, кто такая «Безымянная». Откуда. Кто её союзники.

Теодориху: Ускорить подготовку ритуала. Если можно раньше трёх дней — сделать.

Изольде: Продолжить переговоры с главами гильдий. Пообещать что угодно.

Эрвину: Готовить штурмовые отряды. На случай, если ритуал не сработает.

Он писал быстро, чётко, без ошибок.

Как всегда.

Как человек, который знает, что делает.

Как король.

Снаружи ветер трепал знамёна.

Чёрно-золотые.

Цвета нового мира.

Или старой мести.

Он закончил последний приказ, отложил перо.

«Я помилую тебя»

Ты не помилуешь меня, кузен. И я тебя — тоже.

Глава 19

Вардоса просыпалась неохотно, с натужным скрипом старых тяжёлых ставень и тяжёлыми вздохами каменных улиц. Было ощущение, будто и сам город устал ждать — устал быть крепостью, устал держать лицо для вражеских разведчиков за дальними холмами. Проснуться полностью он не мог: ночь отступила лишь для вида, оставив за собой слежавшийся туман и остывший воздух внутри стен.

На крепостных башнях часовые начали гасить масляные светильники, в свете занимающейся зари уже был виден лагерь врага, еще одна ночь прожита, враг не пытался прокрасться ночью к стенам города, слава Архангелу и Пресвятой Триаде.

Город ещё не шумел — он как будто прислушивался. К далёким выкрикам за стенами: где-то у южных ворот мужской голос прорывался сквозь стражу — ругательства, мольба, усталый плач ребёнка, который цеплялся за фартук матери и просил пить. На площади у центрального колодца, в утренней тени толпились первые старики и женщины с вёдрами, старый пёс тёрся у ног магистратского писаря: прежний пёс, прежний писарь, но разговор у них — новый, настороженный, о войне и осаде о том, хватит ли сил дотянуть до зимы и о том, что сделает молодой король с городом, буде не удастся его удержать.

Запахи тоже были другие. В прошлой жизни, совсем недавно, на рассвете город пах хлебом, горячей овсяной кашей, сладким ароматом манили булочные, теплой карамелью тянуло от маленьких домиков, где делали леденцы, из таверн и открытых лавок где продавали готовую еду — пахло жаренным мясом и травами. Теперь же ничего этого не было, и если где-то и раздавался запах съестного, так только на монастырском дворе где монахи готовили благословенную похлебку. На всех ее конечно не хватало, да и порции были небольшие, однако никто не жаловался, молча протягивали миску, скороговоркой благодарили Триаду и Святой Престол и быстро уходили в сторону. Святые отцы и так раздавали еду бесплатно, чего от них еще требовать? Разве что помолиться о том, чтобы войска под стенами да на холмах растворились в воздухе, городские двери наконец открылись и город вернулся к своей прежней жизни…