С того момента прошло уж почти две недели, и они с Алисией успели побывать в бою еще несколько раз, когда маги противника обрушили половину Речной Башни, когда попытались заморозить реку и штурмовать по льду… но эта попытка быстро накрылась, все же магистр Элеонора хоть и была по слухам уж слишком привязана к некому Мессеру, но магом была отменным и Школу Огня показала во всей красе. Потом была еще та ночь, когда несколько разведчиков Арнульфа смогли тихо вскарабкаться на стену и даже срезать парочку караульных, но магическая ниточка, протянутая вдоль стены, тренькнула, поднимая тревогу. Когда Лео с Алисией прибежали на место, то на стене уже кипел бой, разведчики сбросили вниз веревочные лестницы, а подошедшие в тишине штурмовики замотали доспехи тряпками чтобы не издавать шума и уже вовсю поднимались над зубцами, перепрыгивая на стену.

Тогда Лео в первый раз понял, что не знает, как именно управлять Алисией, какую команду ей давать. Ранее все было понятно, черно-желтые — враги, серые с красным — свои. Орел — враги, три башни — свои. Сперва он даже растерялся. Но Алисия уверенно перехватила боевой молот старого барона и двинулась вперед, безошибочно вычисляя врагов и опрокидывая их мощными ударами. Глядя ей вслед, он подумал о том, что она — учится. После того боя наемники и солдаты городской стражи окончательно поверили в силу Безымянной, ну еще бы — она прошла вдоль стены как серп самой Мораны — вжжик и все, стена опустела, только на камнях, скользких от крови тела лежат. И даже раненных нет… обычно всегда после боя раненных много, все стонут, кричат, кто-то просто белый лежит, сплошная морока, своих к целителям, врагам — глотку резать… а после нее — тишина. Даже не дернется никто, не захрипит.

Те кто видел как она двигается в бою своими глазами — очень сильно задумались. Некоторые разглядывали доспехи на мертвых воинах противника, вмятые внутрь одним ударом «Сокрушителя» и качали головой, бросая взгляды на Безымянную.

Общее мнение выразил похабник Бринк, который то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что такой бабы он в жизни не видывал и с такой как она лучше ни в постели, ни в бою не встречаться. Потому как результат примерно один и тот же будет — лепешка. Правда в первом случае хоть удовольствие получишь перед смертью…

Лео стоял у окна казармы, глядя на пустую улицу внизу. Стекло было грязным, мутным, покрытым изнутри конденсатом, но сквозь него всё равно можно было разглядеть мир снаружи.

Когда-то здесь кипела жизнь — торговцы выкатывали бочки с вином, ремесленники открывали лавки, дети бегали между телег, смеясь и крича. Теперь только ветер гонял по мостовой прошлогоднюю листву и клочки бумаги.

Где-то вдалеке, за крышами домов, виднелись зубцы городской стены. На них — крошечные фигурки дозорных, неподвижные, как игрушечные солдатики. А за стеной, в нескольких милях, дымились костры лагеря короля Арнульфа. Тысячи костров. Тысячи врагов.

Но сегодня было тихо. Как и вчера, как и позавчера.

Враг не штурмовал стены. Не бил из требушетов. Не посылал магов жечь дома огненными шарами. Только изредка — раз в день, а то и реже — к стенам подходили небольшие отряды с лестницами, делали вид, что собираются лезть наверх, выпускали десяток стрел и отступали.

Он не понимал войну. Но даже ему было ясно: такая тишина — хуже, чем штурм. Потому что неизвестность съедала людей изнутри, как ржавчина железо.

— Эй, поварёнок! — раздался за спиной грубый, насмешливый голос. — Ты что, всю ночь у окна простоял? Или просто боишься спать в своей тёплой квартирке рядом со святой девой?

Лео вздрогнул и обернулся.

За длинным деревянным столом, заваленным остатками завтрака — чёрствым хлебом, миской остывшей похлёхи, кувшином разбавленного эля — сидели несколько наёмников из роты. Грюнд Рыжий, здоровенный детина с копной огненных волос и шрамом через всю левую руку, ухмылялся, показывая кривые жёлтые зубы. Рядом с ним — Маркус Вобла, худой и жилистый, с вечно прищуренными глазами и ножом в руках, которым он методично чистил ногти. В углу, на низкой скамье, сидел старый Пауль, бывший сержант городской стражи, которого выгнали за пьянство. Он хмуро жевал хлеб, запивая элем, и не смотрел ни на кого.

— Я… я не спал, — ответил Лео, отходя от окна. — Просто… думал.

— Думал, — передразнил Грюнд, и несколько других наёмников захихикали. — Слышь, Маркус, он думал. Мозгами своими студенческими работал.

Маркус Вобла не поднял глаз от ножа:

— Оставь парня, Грюнд. Он оруженосец. Ему положено думать. За двоих — за себя и за свою госпожу.

Это прозвучало не то насмешливо, не то сочувственно. Лео не мог понять.

Он подошёл к столу, взял миску с похлёбкой — она была жидкой, почти прозрачной, с плавающими кусочками какого-то корнеплода — и сел на край скамьи, подальше от остальных. Есть не хотелось, но надо было. В последние дни он ел мало — то ли от усталости, то ли от постоянного страха, который скручивал желудок в узел.

— Как там твоя госпожа? — спросил Грюнд, отрывая кусок хлеба. — Всё молится?

Лео кивнул, не поднимая глаз:

— Молится.

— Целыми днями?

— Да.

— И ночами тоже?

— И ночами.

— А ты что, рядом сидишь? Караулишь?

— Иногда, — уклончиво ответил Лео. — Когда велит.

— Везёт тебе, поварёнок, — хмыкнул Грюнд. — Живёшь в тёплой квартирке, а не в этой вонючей казарме. Небось и кормят тебя лучше.

— Так же, как всех, — пожал плечами Лео.