В казарме всегда было шумно. Днём — когда наёмники возвращались со стен или с дежурств — они ели, пили, точили оружие, чинили доспехи, играли в кости, ругались, смеялись, рассказывали истории. Вечером шум стихал, но не исчезал — кто-то храпел на нарах, кто-то ворочался, кто-то тихо разговаривал в темноте. Ночью было чуть тише, но всегда кто-то бодрствовал — дежурные у двери, караульные, те, кто не мог заснуть.

Лео ещё не привык к этому месту.

Он не жил здесь — Курт строго запретил. «Ты оруженосец Безымянной, а не рядовой наёмник. Твоё место — рядом с ней. Но бывать тут должен. Каждый день. Ешь с нами, точи оружие, слушай байки. Чтобы парни к тебе привыкли. Чтобы стал своим. Иначе будешь чужаком, а чужакам тут не доверяют».

И Лео приходил. Каждый день. На час-два. Садился за общий стол, ел похлёбку, слушал разговоры, отвечал на вопросы — уклончиво, осторожно, стараясь не выдать лишнего.

Наёмники относились к нему по-разному. Кто-то — с насмешкой, называя «поварёнком» или «студизиосом». Кто-то — с любопытством, расспрашивая про Безымянную. Кто-то — с безразличием, не обращая внимания. Но постепенно, день за днём, он становился частью этого места. Не своим до конца, но и не чужим.

Алисия же… командир выбил для неё маленькую квартиру в соседнем доме — две комнаты на втором этаже, с отдельным входом. Хозяева сбежали из города в первые дни осады, и дом стоял пустым. Курт поставил у входа караул — двух надёжных ребят, которые никого не пускали внутрь и не задавали лишних вопросов.

«Безымянная Дейна дала обет уединения, — объяснял Курт всем любопытным. — Ей нужно молиться, медитировать. Её нельзя беспокоить. Только её оруженосец может к ней входить».

И Лео был единственным, кто туда заходил. Кормил её — вернее, делал вид, что кормит. Следил за доспехами. Натирал их, ухаживал за ними. Курт говорил, что можно оставить ее вот так — в доспехах с головы до ног, чтобы в любой момент быть готовыми, и чтобы времени не терять, но Лео не мог себя заставить так поступить с той, которой он когда-то восхищался. Поступить вот так значило окончательно похоронить мысль о том, что она все еще Алисия, начать обращаться с ней как с инструментом, как с оружием. Потому в доме он всегда снимал с нее доспехи и облачал в легкое летнее платье белого цвета с вышитыми по подолу васильками. Даже надевал ей на ноги мягкие войлочные тапочки — полы в доме были холодными. Разговаривал с ней — тихо, осторожно, зная, что она почти не отвечает. Нокс практически переселился к Алисии, почему-то предпочитая ее общество и устраиваясь спать у нее в ногах, когда она лежала на кровати с закрытыми глазами.

Все это давала иллюзию нормальности и порой Лео забывал о том, что происходит, старался не думать об осаде, о последних событиях, о том что произошло на кладбище и сам с собой притворялся что живет в сказке — вместе с любимой девушкой в одном доме, ухаживает за ней, расчесывает ей волосы и рассказывает о том, какую шуточку снова отмочил Маркус Вобла и как его снова достал этот придурок Бринк и что на рынке цены совсем стали сумасшедшими а хлеба нет вовсе, теперь полгорода монастырской похлебкой кормится. О том, что видел с утра певчую птичку, она сидела на заборе у Собора и пела взахлеб, словно бы не осень на дворе а весна, о том, что Нокс стал совсем ленивый и даже домой не приходит а ночует с нами… с нами. Так будто они — молодожены, которые купили свой первый дом и сейчас наслаждаются обществом друг друга…

Но потом хрипло звучал боевой горн, и он срывался с места, лихорадочно помогая Алисии натянуть доспехи, застегнуть застежки и подать ей «Сокрушитель», боевой молот прадеда барона Хельмута, найденный в оружейной. Потом они выбегали за дверь, высматривая вымпел на стенах, зов о помощи, требование о подкреплении… а потом начиналась работа.

Архимаги противника прекратили бить по стенам могучими заклинаниями, маги послабее вели беспокоящий огонь, который никуда толком не попадал и имел своей целью скорее раздражать и отвлекать, чем нанести повреждения укреплениям и людям. Солдаты противника шли на штурм, но тоже как-то вяловато, без былого огонька. Командир Курт беспокоился, считал, что Арнульф что-то затевает, что-то строит там, по другую сторону холма, постоянно дергал магистра Отто фон Грюнвальда на предмет подкопов и минных галерей, получал ответ что никто ничего не копает, но не успокаивался. Разведчики Мессера из «Алых Клинков» попытались вызнать что там за холмами происходит, что затеял Арнульф и почему его Архимаги затихли, в ночь выплыли на лодке ниже по течению, лежа, выкрасив лица темной краской и завернувшись в лохмотья, чтобы с землей сливаться. Никто не вернулся. Мессер клялся что-то были его лучшие люди и просил разрешения попробовать еще и на этот раз самому с разведчиками пойти.

Разрешения Курт не дал. Сказал, что самому до колик хочется узнать, что же этот ублюдочный король задумал и чего он там строит, но просто так людей губить почем зря он не собирается. Тем более — Мессера, который хоть и редкая сволочь, но кроме него этих чертовых сорвиголов из «Алых Клинков» никто в кулаке держать не сможет. Легкая кавалерия же… эти придурки совсем жизнь не ценят. А у него город, у него контракт и вообще. Нет.

Мессер ушел, огорченный. Для легкой кавалерии действительно не было работы по профилю, они как все — вставали на стены и отражали атаки, тыкая алебардами вниз и сбрасывая камни, но сражаться в строю были не приучены и быстро заскучали. Кроме того, с угрозой голода на горизонте явственно замаячила перспектива забить лошадей для улучшения рациона, а на это Мессер реагировал как будто ему предлагали собственного ребенка съесть, шипел и ругался, клялся всеми святыми что если кто к его Снежку с ножом подойдет, то он ему кишки выпустит и на голову намотает. Снежок, огромный белый жеребец со скверным характером отвечал ему взаимностью, кусал и лягал всех вокруг, кроме своего хозяина.

Дейна Элеонора, магистр Школы Огня Третьего Круга — даже предположила, что у этих двоих особая связь и что разлучать Мессера с его жеребцом было бы негуманно и предложила забить сразу и Мессера и Снежка. Но возможно, что это было сказано сгоряча после того, как Снежок довольно сильно куснул ее за плечо, пока она разговаривала с Мессером наедине. Что именно делала дейна Элеонора, магистр Школы Огня Третьего Круга в конюшне наедине с командиром наемной роты «Алых Клинков» — она так и не сказала.

Из студентов Академии выжили почти все… кроме тех, кто попал под ту самую первую атаку на восточной стене. Грета сожгла себе каналы и теперь восстанавливалась, выходить на стену ей было запрещено. Густав… очкарик Густав погиб в первую атаку, как и Фридрих, как и Марта. Марту было особенно жаль, она была единственной кто решился прийти на похороны Алисии.

Так день шел за днем, ничего не происходило, только рацион еды, выдаваемый служками монастыря, становился все скуднее, но все равно солдат кормили заметно лучше, чем обычных жителей. Лео старался относить домой половину своей порции, весь хлеб и мясо. Выдавали на троих, одну порцию на него и двойную на Алисию, которую тут прозвали Безымянной. Упустили они этот момент, имени ей не придумали, вот и брякнул Курт что дескать благородная дейна из Паладинов Ордена Южного Креста, приняла жесточайший обет и до того времени как Враг Рода Человеческого не будет повержен — отказалась от своего имени, от своей семьи, от соблазнов мирских и от речи человеческой. Так что нет у нее имени. Вот и прозвали Алисию в ее доспехах Безымянной Дейной или просто Безымянной.