— А если… если кто-то поймёт? Если кто-то догадается? — спросил Лео. Но спросил больше для проформы, он уже не боялся. Что-то щелкнуло внутри у него сегодня днем и с тех пор он больше не боялся. Он знал, что закончит на костре, а перед этим его обязательно будут пытать и смирился с этим.

Курт пожал плечами: — Какая к черту разница? Церковь уже не та что была, да и инквизиция в силе только в городе святого престола, так что пока в Альберио не собрался — никто тебя на костер не потащит. Вступите в наши ряды. «Черные Пики» своих не выдают. Пока ты с нами тебе ничего не грозит. Пять серебряных в неделю тебе и один золотой — ей.

Он подошёл к стойке с доспехами, остановился у манекена с полным женским комплектом лат — лёгкая кираса, наручи, поножи, шлем с забралом. Всё серебристое, с гравировкой в виде цветов и птиц — работа мастера, явно дорогая. Изящная, красивая, больше подходящая для парада чем для поля битвы.

— Примерим? — спросил Курт.

Лео встал, подошёл к столу, где лежала Алисия. Посмотрел на неё — на бледное, безмятежное лицо, на сложенные руки, на грудь, которая не поднималась и не опускалась.

— Я все равно ее упокою, — прошептал он: — как только это все закончится и город не будет нуждаться в… ней — я ее упокою. На освященной земле, как и полагается.

Нокс тихо мяукнул у его ног.

— Как только осаду снимут — делай что хочешь. — отвечает Курт Ронингер: — хоть суп из нее вари. Если нужно будет разрешение на похороны в освященной земле — похороним. Как одну из нас, как героиню. С почестями и благословением Церкви.

— Хорошо. — Лео подумал, что этого, наверное, хотела бы и сама Алисия. Он не знает, искупит ли она свои грехи этим действием, но все равно так лучше, чем быть похороненной за городом, в нечистой земле рядом с еретиками и самоубийцами.

— Значит решили. Добро пожаловать в отряд и все такое. Контракт завтра с утра подпишешь. А пока… — Курт снял с манекена женский доспех — аккуратно, почти благоговейно. Металл был холодным на ощупь, отполированным до блеска. Гравировка с птицами и цветами казалась неуместной для орудия войны, но именно это и делало доспех уникальным — он был создан для девушки из знатного рода, которая мечтала о славе, но в итоге выбрала судьбу жены и матери.

— Сначала нужно что-то под доспех, — проговорил Курт, оглядываясь. — Где-то тут должен быть поддоспешник.

Он открыл большой сундук в углу, порылся в нём и достал тёмно-синюю стёганую куртку с высоким воротом. Она была явно женского покроя — узкая в талии, с аккуратными швами и… пуговицами. Лазурными пуговицами, каждая размером с ноготь большого пальца, гладкими и блестящими, словно капли застывшего неба.

— Это тоже её, — буркнул Курт. — Баронской дочки. Всё комплектом шло.

Лео взял куртку в руки. Ткань была плотной, но мягкой, пахла старым маслом и лавандой — видимо, её хранили с травами, чтобы не завелась моль. Он подошёл к столу, где лежала Алисия.

— Алисия, — тихо позвал он. — Мне нужно… нужно одеть тебя.

Она не ответила. Глаза закрыты, лицо безмятежно. Мертвец.

Лео сглотнул, взял её за плечи — осторожно, будто боялся сломать — и приподнял. Тело было податливым, но тяжёлым, как у спящего человека. Он просунул одну её руку в рукав куртки, потом вторую. Пальцы были холодными, но не ледяными. Почти как у живой.

Он застегнул первую пуговицу. Потом вторую.

И вдруг Алисия… остановилась.

Не то чтобы она до этого двигалась — но что-то изменилось. Лео почувствовал это — едва заметное напряжение в её теле, будто струна натянулась.

Он замер, глядя на её лицо.

Глаза всё ещё закрыты. Дыхания нет. Но рука — её правая рука — медленно, очень медленно поднялась.

Лео отшатнулся, сердце забилось быстрее.

Курт мгновенно напрягся, рука его легла на рукоять кинжала у пояса:

— Что происходит?

— Я… не знаю…

Рука Алисии дотронулась до куртки — до пуговицы, третьей сверху. Пальцы коснулись гладкой лазурной поверхности, замерли на мгновение. Потом сжались, будто пытаясь удержать что-то ускользающее.

И она открыла глаза.

Не резко. Не как мертвец, внезапно оживший в страшной сказке. Медленно, будто просыпаясь после долгого сна. Веки дрогнули, приподнялись, и из-под них выглянули зелёные глаза — те самые, которые Лео помнил, которые видел каждый день в Академии, которые смеялись, когда она шутила, и сияли, когда она была счастлива.

Но сейчас они были… пустыми. Не мёртвыми — в них не было ни злобы, ни ужаса, ни боли. Просто… пустыми. Как у ребёнка, который ещё не научился понимать мир.