Алисия смотрела на пуговицу.

Долго. Очень долго.

Потом её губы — бледные, неподвижные — шевельнулись. Из горла вырвался звук — хриплый, неживой, будто ржавый механизм, заскрипевший после долгих лет покоя.

— Кр… красивая…

Слово было едва различимым. Но оно было.

Лео замер, не в силах дышать.

Курт выдохнул, медленно отпустил рукоять кинжала:

— Триада милосердная… Она говорит.

— Алисия? — прошептал Лео, наклоняясь ближе. — Ты… ты меня слышишь?

Она не ответила. Просто продолжала смотреть на пуговицу, пальцы её гладили гладкую поверхность — снова и снова, будто пытаясь вспомнить что-то очень важное, что-то, что ускользало, как сон после пробуждения.

— Красивая, — повторила она тихо, почти беззвучно.

Лео почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — острое, болезненное. Это была она. Алисия. Та самая Алисия, которая любила красивые вещи, которая могла остановиться посреди улицы, чтобы посмотреть на витрину с украшениями или на закат над крышами города.

Она помнит.

Хоть что-то. Хоть немного.

— Да, — прошептал Лео, и голос его дрогнул. — Да, Алисия. Красивая. Очень красивая.

Кот Нокс у ног мяукнул еще раз и Лео подумал, что Нокс — отличается от Алисии, он и выглядит как живой и ведет себя как живой, мяукает и охотится на мышей и крыс, ведет себя как кот… нет даже разумней чем обычный кот. И сейчас он отчетливо вспомнил что первое время он тоже был как будто деревянным, никуда не ходил, целыми днями лежал, уставившись в пустоту и только потом понемногу — начал оттаивать. А что, если там, за чертой жизни души сталкиваются с чем-то великим и ужасающим, таким, что они потом в себя прийти не могут? Ну или… или просто забывают все и понемногу начинают вспоминать? Тогда получается и у Алисии есть шанс. Она может вспомнить! Или научиться…

— Это хорошо. — буркнул сзади Курт Ронингер: — хороший воин должен быть умным. Если она при всей своей силе станет умнее… надевай на нее куртку малыш. Нам надо еще оружие ей подобрать. Меч я так полагаю не подойдет…

Глава 17

Прошло вот уже две недели после того первого, самого кровавого штурма. Лео сидел в казарме наемников, наматывая кожаный шнур на рукоять меча.

Казармы, выделенные для временного расположения наемников, располагались в старом складе у северной стены, неподалёку от Речной башни. Раньше здесь хранили бочки с солёной рыбой и вином, мешки с зерном, тюки с тканями — всё то, что купцы свозили с севера и юга, прежде чем отправить дальше, в глубь королевства. Теперь же, с началом осады, барон отдал здание под казарму наёмников, и купеческое добро поспешно вывезли, оставив лишь пустые стены и запах старого дерева, пропитанного годами рыбным душком и винными парами.

Помещение было большим — длинным и широким, с высокими потолками, закопчёнными от факелов. Толстые деревянные балки, почерневшие от времени и дыма, держали крышу. Пол — грубые доски, кое-где прогнившие, кое-где залатанные наспех. В углах валялась старая солома, которую никто не убирал, и пахло от неё сыростью и плесенью.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары в два яруса — наспех сбитые из досок, без матрасов, только охапки соломы и потрёпанные одеяла. Каждый наёмник обустраивал своё место как мог: кто-то подкладывал под голову мешок с вещами, кто-то вешал над нарами оружие и доспехи, кто-то просто бросал всё в кучу у изголовья.

Посередине казармы стоял длинный стол — массивный, дубовый, весь в зарубках, пятнах от эля и воска. За ним могли разом сидеть два десятка человек. Скамьи вокруг стола были такими же грубыми, без спинок, расшатанными. На столе всегда лежало что-то съестное — остатки хлеба, миски с остывшей похлёбкой, кувшины с элем, ножи, ложки, кости от мяса.

У дальней стены, возле единственного маленького окна с грязным стеклом, стоял очаг — широкий, каменный, с закопчённым дымоходом. В нём постоянно тлели угли, даже днём — чтобы можно было разогреть еду или просто погреться. Рядом с очагом валялись поленья, щепки, кочерга, несколько горшков и котелков.

Вдоль одной из стен висели крючья, на которых болтались доспехи, кольчуги, кожаные куртки, ремни, щиты. Всё потрёпанное, помятое, в пятнах и царапинах — рабочее снаряжение, которое видело не одну битву. Под крючьями стояли деревянные ящики с оружием — мечи, топы, копья, кинжалы. Некоторые клинки были обёрнуты промасленной тканью, другие просто валялись грудой. Пахло металлом, маслом, кожей.

В углу, у противоположной стены, стояла бочка с водой — для умывания, для питья. Рядом — ведро, половник, несколько деревянных кружек. Вода была мутноватая, с привкусом дерева, но пить можно.

Ещё в одном углу, за старой рваной занавеской, был отгорожен небольшой закуток — что-то вроде подсобки. Там стояли ещё несколько ящиков с припасами, свёрнутые одеяла, мешки с чем-то непонятным. Туда обычно никто не лазил.

Свет в казарму проникал скупо — через единственное окно и несколько узких щелей в стенах. Днём было сумрачно, вечером — почти темно. Поэтому факелы горели постоянно — в держателях на стенах и у дверей. Пламя коптило, дым стелился под потолком, оседал на балках. Пахло дымом, потом, немытыми телами, кожей, металлом, несвежей едой и ещё чем-то неопределённым — застарелым, затхлым, солдатским.