Шлем. Конический, простой, с забралом, опущенным вниз, закрывающим всё лицо. Только узкая щель для глаз. Доспехи городской стражи.

Меч. Длинный, прямой, солдатский. В правой руке, щита не было. Воин двигался… странно. Плавно. Слишком плавно для человека в полном доспехе, который только что поднялся по лестнице на стену. Обычно люди в доспехах двигаются тяжело, неуклюже, доспехи звенят, шаги грохочут о камень. Этот воин двигался почти бесшумно. Шаги были лёгкими, будто он не в железе, а в обычной одежде.

Курт скривился от досады. Это не был человек Бранибрана Каменски, не был один из его тяжелых щитоносцев… а жаль. Но что-то в нем было неправильным, неверным и бывалый командир невольно задержал на нем взгляд дольше обычного.

Доспехи сидели… неровно. Да, вот оно. Доспехи были слишком велики. Кираса болталась на плечах, левый наплечник торчал криво, один из поножей был перекошен. Будто этот воин надел доспехи с чужого плеча, с мёртвого, может быть, и не удосужился подогнать по своей фигуре. Дурак. Куда он полез, зачем он полез на стену, что он собирается делать?

В этот момент воин в доспехах — спрыгнул с края стены прямо в пролом, на головы нападающих!

— Демоны, — мелькнула мысль в голове у Курта: — да кто это такой?!

Глава 16

— Что ж. Сегодня они больше не полезут, — барон Хельмут фон Вардос стоял у высокого окна, руки сцеплены за спиной, взгляд устремлён в темноту за стеклом.

Там, за чертой городских стен, полыхали сотни огней — лагерь короля Арнульфа раскинулся, как созвездие на земле. Костры, факелы, огненные точки палаток и кузниц, дым от варева в котлах. Армия устраивалась на ночлег, грелась, ела горячую пищу, пила вино из захваченных обозов. Они могли себе это позволить. У них — почти десятикратное преимущество в солдатах, в оружии, в магах, во всем.

Барон долго смотрел на эту картину — чёрную массу земли, усеянную враждебным светом, словно зверь с тысячей глаз лёг у ворот Вардосы и ждал утра, чтобы снова вцепиться в горло города. Потом резко развернулся и окинул взглядом зал.

Большой зал его резиденции был переполнен. Но не так, как на празднике или пиру — здесь не было ни смеха, ни музыки, ни звона бокалов. Только тяжёлое дыхание усталых людей, скрип кожаных ремней, тихий звон металла. Воздух был густым, спёртым, насыщенным запахами битвы — потом, кровью, гарью, ржавчиной, грязью. Многие пришли прямо со стен, даже не сняв доспехов. На табардах — бурые пятна, на лицах — копоть, в глазах — пустота тех, кто видел смерть слишком близко.

Барон Хельмут сам выглядел старше, чем утром. Под глазами залегли тёмные круги, будто кто-то углём провёл по коже. Седые волосы растрепаны, камзол измят. Руки его лежали на столе, сжатые в кулаки, костяшки побелели. На груди покачивался треугольник Триады — серебряный, тускло мерцающий в свете свечей.

За столом сидели те, от кого зависела судьба города. Командиры. Маги. Церковники. Главы гильдий. Все молчали, ожидая слов барона.

Хельмут фон Вардос уселся на свое большое кресло из черного дерева с подлокотниками, поднес одну ладонь к голове, массируя виски.

— Как наши дела? — спросил он глухо. Собравшиеся в зале переглянулись. Дитрих Шварценберг первым нарушил тишину. Командир городской стражи был затянут в кольчугу, из-под которой проступали пятна крови — чужой или своей, неясно. Шрам через всё лицо, от виска до подбородка, казался свежим в этом свете. Голос его был хриплым, но твёрдым:

— Сорок убитых. Восемьдесят семь раненых. Из них двадцать — безвозвратно. Больше не встанут. Не поднимут меч. Не выйдут на стену.

Он сделал паузу, будто глотая горечь:

— Пролом у Речной башни залатан магией Земли, но это… заплатка. Временная. Стены в трёх местах держатся на честном слове инженера Циммермана и чуде магистра Грунвальда. Стража на пределе. Ополчение вымотано. Люди падают от усталости прямо на посту.

Из угла зала донёсся тихий, почти шёпот, но в мёртвой тишине он прозвучал как крик:

— Среди погибших… если добавить и тех, кто не сражается, то почти два десятка на речном рынке. Огненный шар туда прилетел, наверное, промахнулись… из-за этого в нижнем городе завалы. Был пожар, но удалось потушить.

Кто-то сглотнул. Кто-то отвёл глаза.

Инженер Циммерман нервно теребил свёрнутый чертёж, его пальцы дрожали:

— Камень держится… пока держится. Но если ещё раз накроют заклятьем такой силы… — он запнулся, облизал пересохшие губы, — развалится участок метров на пятнадцать. Может, больше. А у нас нет времени чинить. Нет людей. Нет материала.

Магистр Морау, старый, сухой, с вечно раздражённым выражением лица, на этот раз выглядел просто измотанным. Голос его был тих, но каждое слово падало, как камень: