Шрифт:
— Убили… — прошептал он. — Убили…
— А может и не убили вовсе! — заявил я. — Не похож он был на убитого, верно, Добруня Васильевич?!
— И то верно, — согласился воевода. — Может и не убили.
— Вот и я сомневаюсь, — сказал Кушак, хотя он и сам мало что понимал из нашего разговора. Не смекнул он пока в чем тут дело. Мечом и булавой он здорово размахивал, и из лука стрелял наверняка метко, но распутывать преступные замыслы обучен не был.
А Сваржич мелко затряс головой. Глянул на нас с надеждой.
— Как же так-то, люди добрые? — голос его стал сиплым и каким-то суетливым. — Как же так? Неужто вы и сами не знаете, убили вы того вовкулака или нет? А может убили, но не насмерть? Может он сейчас раненый где лежит?!
Глаза его выпучились и смотрели на меня с разгорающейся надеждой. И теперь я уже совершенно точно знал, что догадка моя оказалась верна.
Я пятерней взял кузнеца за затылок и коротко встряхнул.
— Есть у меня большие сомнения, Сваржич! — я кулаком стукнул себя по груди. — Засели вот тут и покоя мне не дают…
— Это ж какие у тебя сомнения, княже? — услужливо спросил кузнец.
— Сдается мне, что это и не вовкулак был вовсе. Рогатых вовкулаков пока никто не видывал, да и не кричат они, словно дети малые. Так кричать может только другая нечисть.
— Это какая же? — Сваржич напрягся.
А я еще крепче сжал его затылок и притянул его к себе, почти уткнулся лбом в лоб.
— Так кричит… шмыга, — сказал я. — Тебе известно, кто такая шмыга, Сваржич?
Кузнец не ответил. Только помотал головой и сжался весь, сразу став каким-то маленьким, щуплым.
— А знаешь ли ты, Сваржич, чем шмыга отличается от вовкулака?
И снова он испуганно замотал головой.
— Врешь ты мне, Сваржич! Все ты знаешь и все ведаешь, только признаться боишься. Потому как пришлось тебе скотину у соседей воровать, чтобы ее печенкой дочку свою больную, Марьицу, кормить… Верно я говорю? А, Сваржич?
И я снова его встряхнул. А кузнец… вдруг заплакал! Сначала только плечи его затряслись, мелко-мелко так, в лихорадке будто, а потом и челюсть задрожала, из глаз слезы ручьем потекли, а изо рта вырвались отрывистые всхлипы.
Тогда я отпустил его и ободряюще похлопал по спине.
— Ну-ну, кузнец, ты нюни-то не распускай! И не держи в себе тайну-то свою. Не ровен час, сожрет она тебя изнутри, и даже видения бесплотного от тебя не останется, а только злоба да страх… Рассказывай, а мы послушаем!
— Да с чего начать-то? — всхлипнув, спросил Сваржич.
— А ты начни так: «Дочь моя, Марьица, всегда была здоровенькой и крепкой, да вот однажды она заболела…» — посоветовал я.
Глава 19
О чем рассказал кузнец поутру в Лисьем Носу
Марьица и впрямь всегда была здоровенькой и крепкой. Веселой такой девицей. Парни на нее засматривались, но кузнец их близко к дочери не подпускал. Жену свою он схоронил рано, и сам долго еще потом бирюком жил, только о Марьице и заботился.
Снова женился Сваржич только годков через семь, когда Марьица уже в девицу превращаться начала. Потому и женился, наверное, что не знал как с девицами расцветающими обходиться следует, и даже подсказать ей ничего толкового не мог. Так что тайную мысль он преследовал, что жена новая поможет Марьице в этом. А может и вовсе подружкой для нее станет, потому как и не особо старше была жена новая, всего-то на восемь годков. А что такое восемь годков? Тьфу — пустяк сущий!
Но тут Сваржич просчитался. Жена его новая, Аграфена, подружкой для Марьицы не стала, и ссориться они начли с самого первого дня. Все не нравилось Аграфене в Марьице — и смех ее, и нрав свободолюбивый, и красота, которая заставляла вздыхать всех парней в Соломянке.
Очень часто бранила Аграфена Марьицу. И даже полотенцем, бывало, стегала, но это Сваржич сразу же пресек — даже кулаком по столу стукнул. Понимал он, что стоит только в малом попустительство дать, как оно разрастаться начнет, а вслед за полотенцем и скалка с ухватом в ход пойдут.
После вмешательства кузнеца Аграфена с Марьицей в открытую ссориться перестали, чтобы Сваржича не злить почем зря, и только поддевали друг друга от случая к случаю. Марьица же расцветала с каждым днем, становилась все краше и краше. Сваржич уже было решил, что скоро найдет для дочери жениха подходящего и замуж ее отдаст, и уж тогда в его доме наступит лад да мир. Понимал он, что две хозяйки в одном доме не смогут ужиться, а тем более, если это мачеха с падчерицей. А замужество Марьицы все решит само собой.