Адам подумал о садовнике и его мушкете. «Когда ты уйдешь отсюда?» Он едва осмеливался говорить.

Она пожала плечами. Даже это причинило ему боль. В этом году, в следующем – не знаю. Мы будем жить недалеко от Плимута. Не в Корнуолле, но близко. Честно говоря, меня такая жизнь пугает. Семья большую часть времени проводит в Лондоне, а младшая сестра Вэл ни за что не хочет оставлять ребёнка одного.

Адам пытался вспомнить сестру. Это она потеряла мужа в море.

«Я никого не вижу. Только когда Вэл вернётся, я смогу…» Она, казалось, поняла, что говорит, и воскликнула: «А ты что? Всё ещё доблестный герой? Гроза врагов?» Но огонь не разгорался.

Он сказал: «Я так много думаю о тебе, что почти схожу с ума». Тень промелькнула в окне, и он увидел девочку, несущую ребёнка по аккуратно подстриженной лужайке. «Он такой маленький», — сказал он.

«Ты удивлен, да? Ты думал, что он, может быть, даже старше твоего сына?»

Она издевалась над ним, но когда он повернулся к ней, то увидел в ее глазах настоящие слезы.

«Я бы хотел, чтобы он был моим. Нашим!»

Он снова услышал, как его лошадь подводят к дому. Экономка будет счастливее, если он уйдёт без дальнейших задержек. Скорее всего, она расскажет Кину о его визите.

Он положил два письма на стол. «Твоему мужу. Они были моим ключом к твоей двери. Но я не справился…»

«А чего ты ожидал? Что я возьму тебя в свою постель только потому, что это ты, потому что ты всегда получаешь то, чего хочешь?»

Он поднял шляпу и откинул со лба непослушные волосы. Он не заметил, как она вздрогнула от этого знакомого жеста. «Мне нужна была только ты, Зенория». Он впервые произнёс её имя здесь. «У меня не было ни права, ни смелости сказать тебе, что я тебя люблю».

Она дернула за шёлковый шнурок звонка. «Пожалуйста, идите». Она смотрела, как он направляется к двери библиотеки, её фигура была совершенно неподвижна. «Возможно, Бог простит нас обоих, но я никогда не смогу простить вас».

Дверь закрылась, и несколько минут она стояла совершенно неподвижно, пока не услышала, как конюх благодарит молодого капитана за монеты, положенные ему в руку. Только тогда она взяла из одной стопки небольшую книгу и, ещё немного поколебавшись, открыла её. В центре лежала пара диких роз, теперь уже гладких, как шёлк. Он подарил их ей во время той поездки, на свой день рождения. Она сказала в тишину комнаты: «И я любила тебя, Адам. И всегда буду любить».

Затем она вытерла глаза и поправила платье, прежде чем выйти через двойные двери на солнечный свет.

Старый садовник всё ещё неторопливо работал. Только его тачка и мушкет сдвинулись с места. Вдоль подъездной дорожки и через ворота она видела дорогу. Она была пуста. Как будто ничего и не произошло.

Она слышала плач ребенка, успокаивающие звуки сестры Вэл, которая хотела иметь своего собственного ребенка.

Всё было как прежде. Но она знала, что только что потеряла всё.

Болито остановился у входа в бальный зал с колоннами, воспользовавшись временем, которое потребовалось лакею в парике, чтобы заметить его и привыкнуть к свету.

У лакея был пронзительный голос, и он счёл маловероятным, что кто-то услышит его объявление за скрипичными звуками оркестра и гулом голосов. Это был, безусловно, очень впечатляющий дом на фешенебельной площади Сент-Джеймс, «благородный», как метко охарактеризовала его Кэтрин, и слишком большой для одного Хэметта-Паркера. Адмирал потерял жену во время несчастного случая на охоте, но, безусловно, сохранил тягу к роскошной жизни. Болито также заметил мраморную статую центуриона в прихожей и понял, что её поставил там первый владелец дома, адмирал Энсон, в память о своём флагмане с таким же названием.

Лакеи и несколько королевских морских пехотинцев, призванных им на помощь, пробирались сквозь толпу. Были и красные мундиры, и алые мундиры морской пехоты, но большинство гостей были в сине-бело-морских мундирах: ниже почтового капитана было очень мало гостей. Его Величества нигде не было видно, и Болито слышал, что он довольно часто пропускал подобные приёмы, хотя его многострадальный персонал напоминал ему о них.

Он почувствовал укол раздражения при виде большого количества присутствующих женщин. Некоторые из них могли быть женами; другие, с их дерзкими взглядами и едва прикрытой грудью, были маловероятными гостями. Но они не считались, потому что всем было всё равно. Если бы у какого-нибудь рядового офицера был роман, другие бы просто проигнорировали это. Но если бы Кэтрин шла с ним под руку, в таком редком виде, как в эти редкие моменты, можно было бы услышать, как упала булавка, и все глаза были бы устремлены на него.

Кто-то взял его шляпу и затерялся в толпе. Другой, морской пехотинец, подошёл к нему с подносом и осторожно повернул его к нему. Болито вопросительно взглянул на него, и морской пехотинец заговорщически прошептал: «Вот это да, сэр Ричард». Он чуть не подмигнул. «Я горжусь тем, что обслуживаю вас. Подожди, пока я расскажу ребятам!»

Болито отпил вина. Оно было вкусным. И, как ни странно, холодным. «Я вас знаю?»

Мужчина ухмыльнулся, словно это было невозможно. «Благослови вас Бог, нет, сэр Ричард. Я был в охране Бенбоу, когда вы пришли за нами». Его лицо вдруг помрачнело. «Меня ранили, понимаете, иначе я бы лежал мёртвым вместе со всеми моими товарищами».