Софи, наполовину испанка, служанка Кэтрин, была отправлена за день до их приезда и подготовила место и экономку к их приезду.

Олдэй помог Кэтрин выйти из кареты и тихо сказал: «Не беспокойтесь за меня, миледи. Я просто все обдумываю».

Она улыбнулась ему. «Я никогда в этом не сомневалась». Она отвернулась. «И это тоже не ошибка!»

Болито коснулся его руки. «Бей сейчас, старый друг, битва уже проиграна!»

Позже они стояли на небольшом железном балкончике и наблюдали, как над городом сгущается ночь. Стеклянные двери были распахнуты настежь, так что воздух с реки был довольно прохладным, но экономка из лучших побуждений развела огонь в каждом очаге, чтобы прогнать сырость из пустующих комнат. Кэтрин вздрогнула, когда он обнял её и поцеловал в обнажённое плечо. Вместе они наблюдали, как двое солдат, пошатываясь, вероятно, офицеры из казарм, возвращались в свои покои. Мимо проходила цветочница с огромной пустой корзиной на плече. Похоже, она уже встала и собиралась собирать свои вещи задолго до восхода солнца.

Кэтрин тихо сказала: «Жаль, что мы не дома».

Она говорила тем же ровным голосом, что и в тот ужасный день, когда они бросили Золотистую Ржанку. Не покидай меня.

Откуда у нее тогда могла быть такая вера, что она действительно верила, что они снова увидят дом?

«Скоро, Кейт».

Они вошли в дом, разделись и легли вместе в темнеющей комнате. Утомленные воспоминаниями и неопределенностью будущего, они лежали молча. Лишь однажды Болито словно очнулся ото сна и представил, как она сидит рядом с ним на кровати, касаясь его кожи пальцами. Ему показалось, что он услышал её очень тихий голос: «Не покидай меня». Но это был лишь сон.

Вице-адмирал сэр Ричард Болито вышел из элегантной кареты, пока Олдэй придерживал для него дверь. Как и кучер Мэтью, его крепкий рулевой был одет в лучший кафтан и бриджи, и Болито уже заметил, что карета была чистой и сияющей, хотя накануне вечером, когда они добрались до Челси, было совсем темно. Его взгляд задержался на фамильном гербе на двери, и он вспомнил о нём, высеченном над большим каменным камином в Фалмуте. Всего несколько дней назад. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо так сильно и так скоро скучал по нему.

Он сказал: «Не знаю, сколько это может занять времени». Он увидел, как Мэтью щурится на него сверху вниз, его лицо было словно красное яблоко в свежем утреннем солнце. В поместье его всё ещё называли «Юным Мэтью», что было постоянным напоминанием о годах, проведённых с лошадьми с юности. «Возвращайся в Челси и отвези леди Кэтрин, куда она пожелает». Он многозначительно посмотрел на Олдэя… «Я бы счёл одолжением, если бы ты составил ей компанию».

Ему показалось, что он увидел маленькую морщинку вокруг глаз мужчины, как будто тот говорил ему по секрету: «Я же говорил тебе, что ты не справишься без меня!»

Олдэй хмыкнул. «Я буду там, сэр Ричард, и это не…» Он не договорил, но ухмыльнулся, очевидно, вспомнив, как Кэтрин поддразнивала его его любимым выражением.

Болито взглянул на строгое здание Адмиралтейства. Сколько раз он приходил сюда? Получать приказы; просить корабль, любой корабль; снова устроиться на службу, когда тучи войны снова сгущались над Ла-Маншем. Здесь он встретил Херрика, и они пожали друг другу руки, как друзья, но расстались как чужие в этом же здании. Болито послал сюда весточку с гонцом и задался вопросом, не заставит ли его ждать преемник Годшала или, возможно, вообще отложит встречу. Странно, что даже в закрытом мире флота он так мало знал о сэре Джеймсе Хэметте-Паркере. Он впервые услышал о нём хоть что-то во время крупных мятежей, охвативших флот, у Нора и Спитхеда. Вся Англия была потрясена и напугана этим внезапным проявлением неповиновения, которое подтолкнуло даже самых стойких людей к открытому мятежу, оставив Англию беззащитной и во власти французов.

Мятежники сформировали советы с делегатами, которые представляли их интересы, их требования улучшения условий на всех уровнях, оплаты, питания и суровой жизни, из-за которой некоторые корабли превратились в тюремные каюты, где любой плохой капитан мог превратить жизнь моряка в сущий ад. Некоторые офицеры, прославившиеся жестоким и бессердечным обращением, были насильно высажены на берег, а их полномочия свергнуты. Одним из них был Хэметт-Паркер.

Кто-то в Адмиралтействе, должно быть, решил не проявлять ни сочувствия, ни слабости на военном суде над Херриком, и было очевидно, что обвинительный приговор был принят как должное. Если бы не подмена показаний капитаном флагмана, Херрика наверняка ждал бы позор, а возможно, и смерть. Строгие представления Хэметта-Паркера о дисциплине и долге, должно быть, сделали его очевидным кандидатом на пост председателя суда.

Болито ослабил хватку меча на поясе – не того великолепного презента, что ему подарили добрые жители Фалмута за его заслуги в Средиземном море и в битве на Ниле, а старого семейного клинка. Выкованный для его прадеда, капитана Дэвида, в 1702 году, он был легче некоторых современных клинков, но всё таким же прямым и острым. Демонстрация неповиновения? Самонадеянность, сказали бы некоторые. Он улыбнулся про себя. Разница была невелика.

«Чем могу помочь, сэр?» — Адмиралтейский посланник, оторвавшись от полировки двух больших латунных дельфинов, на которых висел корабельный колокол, пристально посмотрел на него. За считанные секунды его влажные глаза успели разглядеть яркие эполеты с парой серебряных звёздочек на каждом, галун на рукавах и, прежде всего, золотую медаль Нила на шее.

«Болито». Он понимал, что ему нечего добавить. Он спросил: «Что случилось с Пирсом?»

Мужчина всё ещё смотрел. «Боюсь, он оступился, сэр Ричард». Он покачал головой, недоумевая, как этот знаменитый офицер, любимый матросами и всеми, кто ему служил, вообще мог помнить другого старого носильщика.

Болито сказал: «Мне жаль. Могу ли я что-нибудь сделать?»

Швейцар покачал головой. «Я довольно долго болел, сэр Ричард. Он часто говорил о вас».

Болито тихо произнёс: «Он многому меня научил…» Он замолчал, злясь на себя, и увидел лейтенанта с застывшей улыбкой предвкушения, ожидавшего у лестницы. О его прибытии, видимо, уже сообщили. Поднимаясь вслед за молодым офицером по лестнице, он вдруг вспомнил о Дженуре и задумался, как тот свыкается со своей новой ролью командира. Эта новая зрелость, обретённая после…