Мы несемся через деревни, городки. Все они выглядят безлюдными — опустошены эпидемией? Я нахожу автомастерскую с машинами на продажу и гаражом сзади, так что джип не видно с дороги. Взламываю дверь, нахожу шкафчик с ключами и машину с бензином в баке.

Ставлю машину позади гаража. Фрейя по-прежнему сидит на переднем сиденье джипа, где я оставил ее, с бесстрастным, ничего не выражающим лицом. Выхожу, открываю дверцу джипа и протягиваю руку. Она берет ее, молча вылезает из джипа и позволяет усадить себя в другую машину.

Мы мчимся в ночи, пока почти не заканчивается бензин. Фрейя по-прежнему молчит. Никаких признаков погони нет, по крайней мере, пока.

Я нахожу ферму с амбаром, в котором можно спрятать машину. Позади фермерского дома небольшая пристройка. Я взламываю дверь и проверяю, нет ли там обитателей, живых или мертвых. Затем привожу туда Фрейю и усаживаю на диван рядом с собой.

Она дрожит. Я нежно беру ее за руку, осторожно дотрагиваюсь до макушки. Там у нее шишка, а на затылке немного крови, и она морщится. Вот тогда я замечаю, что блузка сверху разорвана. Я дотрагиваюсь до воротника, и она вздрагивает.

— Фрейя? Ты в порядке?

Она качает головой, не поднимая глаз.

— Хочешь поговорить о том, что произошло?

— Нет. Завтра. Поговорим завтра, — шепчет она, наконец, нарушая свое молчание.

— Ладно. Нам надо немного поспать.

— Нет. То есть… не сейчас, — говорит Фрейя тихим, слабым голосом и поднимает голову. Глаза ее полны эмоций, прочесть которые я не могу. Она протягивает руку, склоняется мне на плечо, придвигается ближе и прячет лицо у меня на груди. Я глажу ее по голове, и она надолго затихает в моих объятиях, а потом немного отстраняется, нежно касается ладонью моего лица и целует.

Губы ее мягкие, неуверенные, почти как у ребенка, и я отвечаю на поцелуй, потом начинаю отстраняться, но ее ладонь скользит назад, пальцы зарываются в волосы, она притягивает ближе, а поцелуй становится глубже.

И весь страх, вся боль и отчаяние — все, через что мы прошли, но как-то сумели выжить — растворяются и исчезают.

Я горю и мысленно кричу свое имя снова и снова: Келли, Келли, Келли!

Силюсь удержать то, что я есть, даже когда пламя уничтожает меня.

Но в этот раз я не сплю, это не сон, и это все длится и длится. И здесь девушка, которая говорит, что ее зовут Шэй, и что она хочет помочь мне, но она ничего не может сделать. Затем появляется Ксандер, с ним Септа, и вместе они, наконец, прорываются в мое сознание. Они раскалывают меня как яйцо, разбившееся о пол.

Покой омывает меня с головы до ног, остужает пламя и удерживает его на расстоянии.

Но огонь по-прежнему там. Он всегда там будет.

Септа отталкивает меня, говорит, что я должна уйти — мол, хватит и того, что я уже натворила. Но я медлю в дверях и ухожу, только когда сама вижу, что Келли, наконец, успокаивается и затихает. Септа у ее постели, держит за руку.

Ксандер выходит следом за мной из комнаты, закрывает за нами дверь, уводит меня прочь.

— Что я сделала? — спрашиваю я, не в силах понять, что произошло. — Она кричала так, будто была в агонии, и я, как ни старалась, не смогла ее успокоить.

— Это не твоя вина. Тебе не следовало говорить с ней, не подготовившись, но ты же не знала.

— Не подготовившись?

— Ты ведь назвала ее по имени?

— Да. Келли.

— Она не может слышать свое имя. Если все же слышит, каждый раз происходит одно и то же. Мы называем ее Ларой.

Ему тоже больно — это видно по его лицу, по его ауре, и я, даже зная, кто он, не могу не посочувствовать ему и успокаивающе похлопываю по руке. Он накрывает мою ладонь своей. Вздыхает.

— Это я виноват. Виноват, что не сказал тебе, что вмешался вчера в лечебные процедуры Септы. — Он вздыхает. — Думал, что Келли нужно больше свободы, но, вероятно, ошибался.

— Лечебные процедуры? О чем ты говоришь?

— Она нездорова, и уже давно, — объясняет Ксандер. — Сомневаюсь, что Кай рассказал тебе об этом; я сильно удивился бы, если б он это сделал. Дело касается… психического равновесия Келли. Она с ранних лет посещает психотерапевтов, но Кай никогда не признавал, что у нее что-то серьезное.