— Почему она посещала психотерапевтов? В чем проблема?

— По поводу этого велись споры. Одна из форм раздвоения личности — таков обычный диагноз, хотя ее симптомы не вполне соответствуют всем критериям этого диагноза. Я забрал Келли, чтобы она прошла курс лечения у Септы. Да будет тебе известно, Септа — лучший специалист в этой сфере психологии. Келли нуждается в ее помощи.

— Ты хочешь сказать, что похитил ее, чтобы вылечить?

— Все не настолько ужасно, как кажется. — Но теперь его аура светится неуверенностью — той, что он позволяет мне видеть. — Ну, не совсем. Послушай, Соня — ее мать — не разрешала оказывать помощь, в которой Келли нуждалась. Соня была сторонницей исключительно медицинского подхода, она не понимала тончайшие грани психического равновесия, как их понимает Септа. Келли должна была пробыть с Септой всего несколько дней, но… кое-что пошло не так, и ее состояние, наоборот, ухудшилось.

— А что случилось? Вы проводили над ней какой-то эксперимент на Шетлендах?

— Что? Разумеется, нет. Септа говорит, дело в ее возрасте — гормоны, возрастные изменения, — что именно из-за этого обострилась болезнь. Кто внушил тебе подобную мысль?

— Дженна. Она сказала, они дружили и были там вместе.

— Дженна была раковым пациентом. А также пациентом Септы, и могла знать Келли через Септу. Вторичный рак мозга превратил ее в психопатку. Я уже говорил тебе, что это все полный бред, будто бы ее сожгли живьем. Ты должна мне верить. Она погибла во время взрыва в подземных лабораториях — в огне, да, но то был несчастный случай.

Я слушаю его и не знаю, что думать. Как может все то, что Дженна рассказывала мне, то, чем мы делились, когда входили в мысленный контакт, так разительно отличаться от версии Ксандера?

В то время я могла бы голову дать на отсечение, что Дженна говорила правду. Ну ладно, она знала, что является носителем, и не сказала мне, каким-то образом скрыла это от меня. Она могла обманывать, могла манипулировать, но в конце — нет. В конце она не лгала мне, тут я уверена.

Но если она сама верила в то, что говорила, значит, для нее это было правдой. Не знаю, что и думать.

— Келли все время была здесь?

— Да. На попечении Септы. И она гораздо счастливее, чем была, намного стабильнее. Если не случается чего-то, что нарушает ее душевное равновесие.

— Вроде моего появления.

— Ты не могла знать. Она сильно пугается своего имени; когда ее называют им или даже когда просто слышит его, то реагирует так, как сегодня. Септа говорит, она настолько раздвоилась, что не выносит ничего, что возвращает ее к тому, кем она была, даже своего имени.

Судя по всему, Ксандер искренне любит Келли и беспокоится о ней. А эта его неуверенность… никогда раньше не видела его в таком состоянии.

— Бог мой, тебе, в конце концов, не чуждо кое-что человеческое.

— Правда? — Он улыбается.

— Да. Ты не все знаешь, не так ли?

Он качает головой.

— Я хочу знать все. Но если и есть предмет, в котором я понимаю теперь не больше, чем когда мне было шестнадцать, так это то, как устроены мозги девочки-подростки. Келли, в частности.

— Полагаю, у меня есть некоторое понимание этого в общем смысле. Но мне не понятно, как ты мог забрать ее у мамы и брата.

— Ради ее же пользы. Чтобы попробовать вылечить ее.

Он свято верит в то, что говорит. Верит, что поступил правильно… Так ли?

Откуда мне знать? Я не знакома с матерью Кая, понятия не имею, какая она, какой была жизнь в их доме, и мне не по себе. Справедливости ради, Кай не самый уравновешенный человек, его эмоции и реакции порой бывают довольно бурными. А он рос в той же семье.

— Взгляни на это с такой стороны, — говорит Ксандер. — Если один родитель плохо обращается с ребенком, а суд ничего не предпринимает, и тогда второй родитель забирает ребенка, это можно назвать неправильным поступком?

— Ты хочешь сказать, с ней плохо обращались?

— Нет, но если один родитель не желает лечить поддающуюся лечению болезнь, которая может убить ребенка, готова ли ты признать, что единственно правильное решение — забрать ребенка у этого родителя, чтобы обеспечить лечением?

— Возможно. Да, пожалуй. — Хотя мне вспоминается мама. Она не верила в традиционную медицину, и когда я заболела гриппом, который убил ее, не позвонила в «Скорую» и не дала властям забрать меня. Она увезла меня сама и спрятала. Может быть, если бы она этого не сделала, то осталась бы жива?

— В случае с Келли имелось лечение, которое было ей жизненно необходимо. И я увез дочь, чтобы обеспечить ей это лечение.

Ксандер провожает меня до дома, затем возвращается, чтобы посмотреть, как там Келли. Говорит, чтобы я постаралась уснуть, что еще придет поговорить завтра.

Дверь за ним закрывается, и я прислоняюсь к ней. Ну и ночка. Я нашла Келли — точнее, Чемберлен нашел, — но то, что нашла, оказалось совсем не тем, что я ожидала. И что теперь делать?

Мой план был такой: отыскать Келли, убежать с ней от Ксандера и вернуть ее матери и Каю. Но возможно ли это? Действительно ли ей необходимо быть с Септой? Как она вернется домой к своей прежней жизни, когда при одном лишь звуке собственного имени начинает кричать, словно от невыносимой боли?