— Она уже ими занимается, тупица. Об этом весь город знает. В прошлом году она книгу написала о малефикации. Ни о чем не говорит, а? Книгу! Но хорошо, вот ты взял эту книгу и что?

— Я… я бы написал прошение Архиепископу Иннокентию в Вальденхайм.

— И конечно ей бы об этом донесли, и она бы собрала вещички и неторопливо помахала тебе ручкой. Я окружен тупицами и идиотами. — вздыхает Гюнтер: — что же, сегодня я из тебя видимо больше ничего не вытяну, это твой предел. Ступай, помоги Люциусу. Донесите мне как только установите вину. Этот случай нужно использовать чтобы напомнить нашим Стражам Веры кому они служат и почему.

— Как скажете Квестор. — Йохан направляется к выходу, но у самой двери останавливается и оборачивается: — но… если все так, то получается, что мы сдаемся? Что магистр Шварц — неприкосновенна и мы ничего не можем с этим сделать?

— Пока членом Совета Академии. — сухо роняет Гюнтер: — ровно до того момента пока она входит в Совет. Вспомни как именно избираются в Совет и как его члены могут лишиться места в Совете.

— … я все понял, Квестор.

— Всему вас учить надо. Ступай. Я хочу увидеть гарроту на шее у этого Иофания еще до обеда.

— Ага. Ну хоть так. — сказал Бринк, опуская деревянный меч острием в землю: — уже неплохо, а то совсем как корова на льду стоял. Поднатаскался с Мессером, поварешка?

— Он… дал мне пару уроков. — признается Лео, восстанавливая дыхание и подбирая с пыльной утоптанной поверхности тренировочной площадки свой тренировочный меч.

— Кавалеристы. — пренебрежительно усмехается Бринк, показывая отсутствие сразу нескольких зубов у себя во рту: — у них клинки завсегда одноручные. Ан гард! — он поднимает острие меча и Лео становится в стойку.

— Теперь уж и учить тебя можно. — говорит Бринк: — вот смотри, когда мы вот так стоим, то ты меня атаковать можешь с любого направления и с любой стороны. — он взмахивает мечом, показывая. Сверху, снизу, по диагонали, выпад…

— Это, млять, неудобно. — продолжает наемник: — давать врагу свободу — глупая затея. Но… — он делает шаг вперед и кладет свой тренировочный клинок на клинок Лео: — вот, видишь? С этой позиции ты уже не сможешь атаковать меня отсюда — справа, снизу, вся полусфера перекрыта. Пересилить меня в столкновении клинков ты тоже не можешь — я стою в стойке, мой клинок упирается в твой сильной нижней третьей клинка. У тебя же — слабая сторона, верхние две трети. Ты не сможешь ни атаковать меня справа, ни ткнуть, ни пересилить.

— Но я могу… — Лео уступает давлению Бринка, как его и учили, взмахивает клинком, атакуя сверху-слева и замирает, увидев острие клинка Бринка у своего лица.

— Вот так. — говорит наемник: — нажав на твой меч я оставил тебе только один вариант атаки. А значит я заведомо знаю как именно и куда ты нанесешь удар. А зная, как и куда ты атакуешь — я заранее планирую контрудар. Видишь? Это легче чем стоять и гадать — куда меня сейчас ударят.

Лео опустил меч. Руки дрожали от усталости. Рубашка под кожаным жилетом насквозь промокла, прилипла к спине холодной тяжестью. Пот щипал глаза. Он вытер лицо рукавом, размазав грязь по щеке, и только тогда перевёл дух как следует.

— Всё, хватит на сегодня, — бросил Бринк, втыкая свой деревянный меч в утоптанную землю рядом со стойкой. — А то руки трясутся. Толку от такой тренировки — как от козла молока.

Лео кивнул, не в силах что-то ответить. Горло пересохло. Бринк направился к бочке с водой, что стояла в тени у края площадки.

Тренировочная площадка за казармами наёмников кипела жизнью, как растревоженный улей. Шум стоял плотный, многослойный — не оглушающий, но постоянный, вязкий, обволакивающий со всех сторон. Лео обвёл взглядом пространство вокруг себя.

Площадка располагалась в широкой низине между двух пологих холмов, на выровненном пятачке земли размером примерно с большую рыночную площадь. Земля здесь давным-давно вытоптана в пыль — никакой травы, только жёсткая, растрескавшаяся глина, покрытая тонким слоем жёлто-серого праха. При каждом шаге, при каждом ударе ногой или падении взвивались маленькие облачка пыли, оседавшие на одежду, лица, руки. К концу дня все здесь становились одного цвета — грязно-жёлтого.

С трёх сторон площадку окружал частокол из потемневших кольев и невысокий земляной вал, поросший жухлой травой и колючим кустарником. Это было сделано не столько для защиты, сколько чтобы скрыть тренировки от любопытных глаз горожан — мало кому хотелось смотреть как бьют соломенные чучела и орут непечатное до хрипоты. С четвёртой стороны высились сами казармы — длинный приземистый барак из толстых потемневших брёвен, крыша которого была залатана соломой и дранкой в нескольких местах. Окна маленькие, узкие — не для красоты, а чтобы зимой не выдувало тепло.

Рядом с казармами лепились другие постройки: приземистая конюшня, из которой тянуло сладковато-тяжёлым запахом навоза, мокрой соломы и овса; кузница с широкой открытой дверью, откуда вырывался жар и звонкий, мерный стук молота по наковальне; дровяной сарай, у которого громоздились поленницы; и оружейная — маленькая, квадратная, с железной дверью на тяжёлом засове. У двери оружейной дремал хмурый ветеран с седой бородой и бердышом в руке — даже в жару, даже во сне он не выпускал древко из ладони.