Люди поначалу, когда он заговорил, заворчали, но речь его становилась все более и более желчной, каждую свою мысль он высказывал основательно и четко, пена выступала у него на губах, и он словно исходил злобой. Он уже не владел собой, слишком многое услышал. Ничуть, видно, не пошло ему впрок то, что летом лишили его слова, и с такого вот собрания он должен был убраться. На сей раз речь шла уже не о выступлении или авторитете, дело шло о виноградниках — и тут Штрафела ухватился за свое партизанствование.

— Вы, гомиляне, упрекаете меня за виноградники? Вы… вы… вы, — он не мог подобрать подходящее слово, — вы, которые по домам зады грели, когда Штрафела за вас дрался? Вы… вы…

Однако кончить он не успел — кто-то из женщин выкрикнул:

— А ты свой у Хедловок отогревал!

Другой этого показалось явно недостаточно, и, пока Штрафела приходил в себя, она поторопилась добавить:

— Если б только у них!

— Вот я и говорю, пусть убирается, откуда пришел. Жили мы, гомиляне, без него, без него и проживем. Не знаю, куда эти Хедловки глядели?

Штрафела оборвал свои «вы, вы, вы» и попытался было пару раз попробовать «я, товарищи», но его со всех сторон так одолевали, что он сбивался с воплей «вы, вы, вы» на «я, товарищи». Напряжение, сковавшее было всех в корчме, теперь прошло, стало веселее и оживленнее, и люди — от стола, перед которым вертелся Штрафела, до самой веранды, — не таясь, в голос хохотали. А тут от двери, что ближе к печи, раздался голос Муркеца:

Возьму я ее за пупочек,

положу я ее на лужочек

и скажу: доброе утро, господи, дай!

Он запел, в корчме на миг воцарилась тишина, Муркец перевел дыхание и залился еще пуще:

Во-о-озьму я ее за пупочек,

положу я ее на лужочек…

Окончить песню ему не удалось. Этому поспособствовал безземельный Пихлар, который громко, отчетливо произнося каждое слово, сказал, вовсе не обращая внимания на Муркеца:

— Ты, товарищ Штрафела, что касается виноградника, умойся! Довольно мы тебя боялись…

Очевидно было, что такого Штрафела уже не вынесет, особенно насмешек из-за виноградника, но пуще прочего его беспокоило, что Гомила теперь его не боялась и бояться впредь не собирается. И не столько эти бабские наскоки сразили его, сколько слова Пихлара. Я видел, что он, красный, как индюк, даже подпрыгнул на месте, точно его ударило током, поднял кулак, будто хотел пригрозить Пихлару, и, казалось, уже нашел нужное слово.

— Вы, трусы, — закричал он, — вы не будете меня больше бояться? И это болтаешь ты, ты, Пихлар, ты гитлеровский прихвостень? Ну погоди у меня! Вы все у меня скоро увидите…

Он задохнулся, потом что-то опять закричал срывающимся голосом. И то, что мир должен был увидеть, он увидел — в руке у Штрафелы блеснул пистолет, и раздалось два выстрела, пули вонзились в потолок.

В корчме наступила тьма, женщины жутко заголосили, а меня — я стоял возле самой двери и собрался было протолкнуться внутрь — толпа отмела, отбросила так, что я сперва запутался в бесконечных женских юбках, а потом осел где-то в углу — все рвались наружу с воплями и визгом.

Когда первый испуг миновал и я все-таки проник в корчму, то увидел, что мужики кого-то от души волтузят. У двоих или троих в руках были фонарики, корчмарь с бранью чиркал спичками и никак не мог зажечь керосиновую лампу, у него тряслись руки, и от этого он ругался еще пуще. А лежавший на полу человек, растерзанный, волосатый, с кровавой пеной на губах, был Штрафелой. Он лягался, и, если попадал в кого-нибудь, тут же получал ответный удар — державшие его люди не оставались в долгу. Не знаю почему, я вдруг испугался, как бы кто не выхватил нож, однако ничего похожего не случилось, только сын Плоя Палек размахивал пистолетом и яростно — ему тоже досталось — выкрикивал:

— Погоди, Штрафела, это тебе дорого обойдется! Так, Штрафела, мы не договаривались! Так партизаны не поступают!

Я отвернулся — какое мне до всего этого дело, да и с судами неохота было вязаться! — готовый скрыться прежде, чем Плой своими неловкими трясущимися пальцами зажжет лампу и меня заметят. Я уже выскочил на веранду, когда появилась Лизика — из дома, наверное, прибежала; она замахала руками у меня перед глазами и закричала:

— Господи, Южек, где ты? Помоги, убьют мне его! Южек, помоги! Господом богом молю!

Я остановился — и если быть откровенным, то должен сказать, страх сестры за Штрафелу передался и мне, по крайней мере в первый момент, мне ее стало жаль. Но придумать я ничего не мог. Поэтому я столбом стоял перед ней, а она вопила и тянула за рукава, ломала пальцы, пытаясь затащить меня в корчму, а там Штрафеле не давали подняться с полу, пинали его ногами. Лизика закрывала глаза ладонями, она вообще боялась смотреть на драку и опасалась увидеть самое худшее, то, что могло произойти со Штрафелой. Мимо проходили люди, они возвращались обратно со двора и, не стесняясь, говорили все, что думали о Штрафеле и о Хедловках.