— А ты бы, Южек, не пошел со мной? А Туника попасет, — и, видя, что я упрямо молчу, продолжала: — Я бы тебе межи показала. Пойдем, пойдем вместе!

Я сидел как на угольях. Иное дело, когда мы с ней пахали и она вела лошадь, а я удерживал плуг, но сейчас идти с ней в лес, через все село, мимо всех окон — такое мне ничуть не улыбалось.

— Да сухо ведь, чего волноваться, — выдавил наконец я. — И ветки вон голые уже. — Я надеялся внушить ей, что нет особой надобности идти в лес.

Однако она не позволила себя переубедить, да и я не сумел настоять на своем, нечем было отговариваться. И мы продолжали обедать — после супа на стол Топлечка подала картофель, мясо и салат и все полоскала язык своим «господом» и «Южеком».

— Господи, Южек, как ты считаешь, Краснуху можно запрячь?

— Отчего ж нет, — ответил я и принялся объяснять Тунике: — Бычки еще молодые, чтоб их в горы таскать. У них раз пять коленки подогнутся, пока до дому дойдут.

— Господи, правду ты говоришь.

«Господи, золотую правду ты говоришь!» — пропела бы Хана, а Туника не произнесла ни слова, только положила ложку. Зато продолжала Топлечка:

— Господи, Южек, о выпивке-то мы совсем позабыли! Ступай-ка, принеси вина! Того, что в углу стоит. Ключ у меня, на вот тебе, остальное сам знаешь где, висит снаружи, на двери. Налей целый кувшин! Господи, как пить хочется! Тебе тоже, Южек? Господи, господи!

«Господь вас благослови!» — сказала бы Хана, вставая из-за стола и выходя, как это сделала Туника без единого слова.

Это и привело к тому, что перестал я на людях показываться, даже домой больше не ходил. На людях, в селе, я избегал Топлечку, а дома было иначе. Я помогал ей вести хозяйство — она ведь нуждалась в моей помощи.

А в те времена, сразу после, войны, трудно было усидеть дома. И если прежде я любил ходить на разные собрания, где и на девчат можно поглядеть, да и о доме своем позабыть, то теперь, со смертью Топлека, носа никуда не показывал; да и времена стояли такие, будто кругом поганых грибов наелись, никогда в точности не угадать, на чем стоишь. Люди всякое толковали: будто скот забирать будут и землю, а «у тех, кто кое-что имеет, кое-что подкопил», все отнимут, а народ ушлют в Сербию. До того, что монастырские виноградники заберут или баронские земли делить станут, людям особого дела не было. Баронские поля и луга и так испокон веку у бедняков в пользовании находились, а что монахи оскудеют и вовсе опасаться не приходилось — в мире достаточно найдется глупых баб! Иное дело, когда речь шла о твоей земле и о тебе. Штрафела после недавнего скандала рот уже не раскрывал, только лукаво посмеивался, когда его угощали, и намекал, что он-то, дескать, знает, как ему поступать, а люди на своей шкуре скоро почувствуют, что и как — это означало, что не будет так, как бы следовало быть. А все это еще потому говорили, чтоб человека не оставлять в покое, чтоб не сидел он у себя дома, а ходил бы на всякие разные собрания; только там можно было разузнать, как обстоят дела. И вот в ту зиму и состоялось то собрание, на котором Штрафела получил свое — получил сполна и навсегда.

Собрание это устроили в корчме, у Плоя, как повелось в Гомиле с давних, еще мирных пор. Топлечка собралась заранее, до ужина, и, когда я вошел в горницу, спросила:

— Ты пойдешь?

А я столбом стоял посреди комнаты, вздыхал и глядел больше в потолок, чем на часы возле печи.

— К Плою, на собрание… — добавила она, видя, что я онемел.

— Не знаю, — наконец выдавил я, хотя уже знал, как поступлю — скорее всего, пойду: не было мне безразлично, что собираются с нами делать, особенно с нашей землей.

— Я пойду, — сообщила Топлечка и сперва поправила чулок, а потом и вовсе подняла ногу на стул, задрала юбку и принялась — ничуть не стесняясь меня, — подвязывать чулок под коленом. И, только услышав шаги Туники, которая входила в дом, опустила юбку и отвернулась.

— Эх, — вздохнула она с досадой, видимо из-за Туники, а потом, вспомнив о земле, добавила: — Ох, господи, что они там еще придумают с землей-то?

Таким образом, Топлечка пошла первой, а я отправился много позже и даже не стал переодеваться. Когда я пришел к корчме, она была битком набита людьми, и все двери были настежь, хотя вечером похолодало. Я не захотел пробираться вперед и остался с мужиками, вернее, с парнями, сперва на веранде, а потом, когда началась кутерьма со Штрафелой, оказался в сенях, откуда, поднявшись на цыпочки, мог видеть все заполненное клубами дыма и людьми — яблоку было негде упасть — помещение. Сперва, насколько я мог понять и насколько передавали люди, добавляя ко всему свои замечания, речь шла о баронских землях, кто их сможет получить и кому они необходимее, а также кто более всего заслуживает. Затем наступил черед монастырских виноградников, и тут-то впервые упомянули имя Штрафелы — это уже добра не сулило.

— Штрафела, эге, Штрафела, — доносилось отовсюду, но пока все оставалось спокойно: и сзади, на веранде, и в сенях, где было посвободнее, ничего не переменилось. И тут какая-то тетка, не могу сказать, кто точно, визгливым и рыдающим, полным обиды и лютого гнева голосом выкрикнула:

— Да ведь Штрафела — строитель!

Словно этой тетке все было безразлично — будь что будет.

Теперь люди уже не только загомонили, теперь — я встал на цыпочки — в корчме зашевелились. Потом вновь все стихло, правда тишину нарушали отдельные выкрики, все больше о Штрафеле, о его строительстве, о его комиссарствовании — люди еще называли его комиссаром. Страха перед ним уже не испытывали.

— Он вам мастерком станет гвозди забивать…

— Где ему забивать… он штукатурить будет…

— Камыш он штукатурить будет, ха-ха-ха, — засмеялся кто-то.

Однако другим было не до смеха.

— А разве не говорили, что землю должны получать те, кто сам ее обрабатывает?

— А он что ж, еще не накомиссарил?

— О господи Иисусе, — раздался женский голос. — Или Хедлов он уже не довел до беды? Нам проповеди о коммунизме произносил, а теперь первым у нас землю проглотить захотел.

Вот как отзывались люди о Штрафеле; нехорошо было то, что-он сразу не ответил, а куда хуже, что после всего продолжал на что-то надеяться. Но Штрафела оставался Штрафелой, и не было ему спасения. Жизнь должна была трахнуть его по башке. Однако и промолчать он не мог: слишком сильно его зацепили.

— Я, товарищи, — начал он по своему обычаю. Мне было видно, как он встал, взъерошенный, со своего места — он сидел перед самым столом, в первом ряду, — и еще раз повторил: — Я, товарищи, если и строитель, то кому до этого дело! А что касается монастырских виноградников, то получу я их или нет, это мое дело, Штрафелы, значит, дело партизанское. Кто боролся на Гомиле? Гомиляне или Штрафела?