— И такое услышать под родной крышей… Мы еще потолкуем, Зефа! Спокойной ночи.

Топлечка ничего не ответила на это. Но зато где-то на улице закричала Хана. Она завопила, будто сошла с ума, умоляя тетку подождать ее, Хану, христа ради, потому что ей нечего делать дома и она пойдет с ними.

— Ух, и это наша мать! Вот чего нам, убогим сиротам, довелось дождаться…

Она вбежала в дом за Туникой, но та никуда не хотела уходить и только рыдала.

— Уходите, все уходите! — выгоняла нас Топлечка, сама не двигаясь с места.

Я выкатился из горницы; уже в сенях я услышал последние проклятия Ханы, поспешавшей за семейством Рудла, и вдруг почувствовал, что кто-то стоит у меня за спиной. Оглянувшись, я увидел Тунику.

— А ты нас не бросишь, Южек? — спросила она, вытирая глаза. — Пожалуйста, не уходи! Мне так страшно…

Она стояла передо мной, жалкая и беспомощная, какой я никогда не видел ее, и по сей день не могу сказать, что помешало мне обнять ее и прижать к себе. Тогда бы, наверное, все иначе обернулось. Но что-то помешало. Она дрожала, глаза ее тревожно блестели, и вся она была воплощенные страх и мольба. Или я боялся Топлечки, сидевшей в горнице у печи, или думал, что в такой день нехорошо ее трогать. И поэтому единственное, что я сделал, — это скорее простонал, нежели сказал:

— Ты иди спать, Туника, не уйду я, сегодня наверняка не уйду. Не бойся ничего, Туника.

Ее обрадовали эти мои слова, она вдруг схватила меня я а руку, сжала ее и, повернувшись, стремглав бросилась в кухню и дальше по ступенькам к себе.

Я ушел в заднюю комнату и только начал раздеваться, только сбросил фартук, как раздался громкий, слышный во всем доме, и, наверное, у Туники тоже, голос Зефы:

— Южек, поди сюда, поешь, ты ничего не ел, да и не выпил ни капли!

Я откликнулся, потому что меня в самом деле томила жажда, и вышел к ней. Выпил стакан, а когда Зефа велела мне сесть, я и присел. Я принялся доедать то, что оставалось на столе, потому что голод пришел сам собой. И хотя я сидел спиной к печи и к двери, я словно видел каждое ее движение, каждый ее жест, все, что она делала. Она вышла в сени, потом вернулась, закрыла и заперла дверь, заглянула в кухню, кликнула Тунику — хотела выяснить, уснула ли та, и, вновь вернувшись в горницу, опустилась на скамью у стола, налила стакан вина, выпила, предложила мне и отошла к печи. Я понял, что она начала раздеваться. Я слышал, как она снимала обувь. Развязала на голове черный шелковый платок, аккуратно сложила его, сняла черную юбку, переступая с ноги на ногу, расстегнула кофту, потом подошла к кровати, раскрыла ее, сложила одежду и со вздохом легла.

Я поднялся и пошел к двери, не взглянув на нее.

— Южек, Южек, мне страшно, — раздалось у меня за спиной.

Я остановился, на миг вспомнилась Туника, но тут же мысль о ней исчезла, подхваченная быстриной. Зефа громко спросила:

— Тебе постелить в горнице — у печки?

Я вышел, проглотив слюну.

Уже у себя в комнатке я услышал, как она встала и принялась устраивать мне постель возле печи.

Долго сидел я на своей кровати, потом встал — Туника теперь наверняка спала — и вышел в сени. В горнице горел свет. Я потушил его и, когда направился к печи, к своей постели, услышал, как зашуршал соломенный тюфяк, услышал громкий вздох и призыв Топлечки:

— Южек!

Голос звучал нетерпеливо, властно и, я бы сказал, повелительно.

И опять наступили ночи, в которых не было времени ни для воспоминаний об усопшем, ни для раздумий о Тунике.

VII

Вот так и получилось, что не ушел я домой, на хозяйство Хедлов, а остался на земле Топлеков, у Топлечек, а точнее — у Топлечки, у старой Зефы. Хана, столь неожиданно покинувшая дом, судя по всему, не собиралась скоро возвращаться; неделю спустя после своего побега, когда еще было время одуматься и прийти в себя, она прислала одну из дочерей Рудла за какими-то своими гребенками и передниками, теплыми шалями, платьями и обувью. Со слезами Туника собрала ее вещички, а Топлечка, вернувшись из церкви, выбранила Тунику и отвесила ей пощечину, а через день-другой, видно приняв решение, заявила:

— Чтоб ноги ее в доме больше не было, вот мой сказ.

Это было сказано для меня и для Туники, а также для всех, кто приходил к нам и затевал разговор либо о Хане, либо о домашних делах.

— Сама справлюсь, пусть не беспокоятся! Если до сих пор управлялась, когда с ним забот было по горло, управлюсь и дальше. Это счастье, что нам Южек помогает, о господи!

— Ну и держи его при себе! — отвечал кто-нибудь, не имевший понятия о том, что происходит на самом деле, а она подхватывала:

— Я б и держала, если б могла. Молодые ребята что молодые бычки…

— Ну еще чего! — возражали люди. — У тебя две дочки, какая-нибудь да приглянется.

— Эх, — вздыхала Топлечка, давая понять, как нелегко ей говорить о дочерях, и поясняла: — Слишком уж они молодые.

А кум или кто иной ответствовал:

— Подрастут, за одну ночь поднимутся выше твоей головы, сама не увидишь как, ха-ха-ха!

И кум или кто иной не мог удержаться, чтобы не подмигнуть или не засмеяться во весь голос.

— Ну, поглядим, поглядим!

Топлечка на это старалась отвечать кратко, как только могла.

Очевидно было, что она без особой охоты слушала о том, что дочерей скоро выдавать замуж. И люди стали обращать на это внимание, я сам слышал однажды, как Муркец у Плоя скалил зубы, рассуждая о Топлечке.

— Святое причастие, а не баба, погляди, когда от мессы идет! Так и пышет румянцем. Хана ее дурака сваляла, что из дому ушла, старая мужика себе найдет, тогда девка увидит, почем фунт лиха. Эх, до чего же глупа девка, и это ей отольется. — И Мурко, или, как его окрестили, Муркец, потому что ростом он вышел нормальному человеку по пояс, отыскал меня своими мышиными глазками, ткнул пальцем, словно хотел что-то показать в окне, и воскликнул, как будто предостерегая: