Я откинулся в кресле, переваривая информацию. Картина вырисовывалась ясная. Пять лагерей, пять разных видений будущего княжества. Воронцов предлагал месть и возвращение к прежнему величию. Кисловский — стабильность старого порядка. Ладыженская — примирение и исцеление ран. Скрябин — бюрократический контроль. А я… я предлагал перемены, которых многие боялись больше новой войны.

Формально право голоса имели только бояре, несколько богатейших торговцев да верхушка военных. Но реальная власть работала иначе. Торговые дома контролировали финансовые потоки — и какой боярин откажется от выгодного кредита или прибыльного контракта для своего бизнеса? Чиновники управляли повседневной жизнью княжества — без их поддержки любые реформы застрянут в бумажной трясине. Гвардейцы и наёмники составляли военную силу — их настроения определяли, кто реально контролирует улицы. Купцы-простолюдины и офицеры без связей не голосовали, но их деньги, влияние и мечи могли склонить чашу весов. Каждая фракция объединяла тех, кто голосует, и тех, кто давит на голосующих. Классическая игра интересов, где формальное право значило меньше, чем реальное влияние.

— Сколько голосов у каждой фракции? — уточнил я.

— Сказать сложно, сейчас это вилами по воде, но приблизительно… — Коршунов замолчал, явно прикидывая. — Реваншисты — пятнадцать процентов, консерваторы — двадцать пять, умеренные — двадцать, законники — десять, реформаторы — тридцать. Остальные колеблются или выжидают, — Коршунов помолчал. — Воевода, без переманивания голосов из других лагерей победа маловероятна. Чую запах подгоревшей каши — придётся крутиться.

— Понимаю, — коротко ответил я. — Отличная работа, Родион. Продолжай мониторить настроения.

Отключив магофон, я задумался. Тридцать процентов — это хоть и больше всех остальных, но слишком мало. Нужно работать с каждой группой. Находить аргументы, которые зацепят. Показывать, что мои реформы не угроза, а возможность. Договариваться, убеждать, торговаться. Всё то, что я ненавидел больше самой жестокой сечи.

Но выбора не было. Силой я мог взять Владимир за день, но удержать его без легитимности — невозможно. Заговоры, вредительство, покушения, бунты… Нет. Мне нужна была власть, признанная народом и боярами. Только тогда я мог начать реальные изменения, которые получат поддержку, а не саботаж со стороны подданых.

— Размышляешь о стратегии? — раздался сонный голос Ярославы. Княжна села на кровати, укутавшись простынёй, медные волосы рассыпались по обнажённым плечам.

— Коршунов доложил о расстановке сил, — пояснил я. — Нужно начинать переговоры. Сегодня же. Каждый день промедления — упущенная возможность.

Засекина потянулась, разминая затёкшие мышцы, и улыбнулась той самой редкой улыбкой, которая согревала даже в самые тёмные дни:

— Собираешься выйти в свет? Посещать дома, беседовать с боярами, изображать политика?

— Именно, — подтвердил я. — И мне нужна компания. Составишь мне её?

Ярослава рассмеялась — коротким звонким смехом:

— Ты хочешь, чтобы я, наёмница с большой дороги, помогала тебе очаровывать аристократов? Прохор, ты уверен?

— Абсолютно, — я подошёл к кровати, наклонился и поцеловал её. — Ты не лицемеришь и не интригуешь, как они. В мире, где каждое слово — игра, твоя прямота стоит дороже любой лести. Твоё присутствие рядом со мной — дополнительный аргумент. Княжна древнего рода, командир элитной ратной компании, поддерживающая меня. Это значит больше, чем любые речи.

Она притянула меня ближе, заглядывая в глаза:

— Хорошо. Но предупреждаю — если кто-то из этих надутых павлинов начнёт намекать на моё «недостойное» занятие, я не сдержусь.

— Хорошо, — улыбка мелькнула на моих губах. — Я буду держать, а ты их будешь бить. Стеклянной ножкой разбитого бокала для шампанского прямо в горло.

— Этот план мне нравится!

Муромец глухо ревел, несясь по мощёным улицам Владимира. За рулём сидел Безбородко, я устроился на заднем сидении рядом с Ярославой. Княжна рассеянно гладила меня по предплечью, её волосы были заплетены в элегантную косу — не боевую, с металлическими кольцами, а изящную, подходящую для светского мероприятия. Тёмно-зелёное платье подчёркивало её фигуру, на плечах покоился лёгкий бархатный палантин.

— Почему именно Ладыженская? — спросила Засекина, глядя в окно на проплывающие мимо особняки. — Ты же сам сказал, что реформаторы — наша фракция. Логичнее было бы начать с них.

— Реформаторы и так за нас, — пояснил я, наблюдая, как вечерние огни отражаются на брусчатке. — Им не нужны уговоры, им нужна уверенность, что я способен победить. А вот умеренные — другое дело. Они хотят стабильности. Боятся, что я всё доломаю, устрою революцию, пролью кровь ради своих идей. Ладыженская — ключ к этой группе. Она изначально не настроена против меня враждебно. В отличие от Воронцова, жаждущего мести, или Кисловского, цепляющегося за привилегии.

Ярослава повернула ко мне голову, серо-голубые глаза внимательно изучали моё лицо:

— Ты думаешь, она поддержит тебя?

— Думаю, боярыня вообще не хочет быть княгиней, — ответил я задумчиво. — В ней нет амбиций власти. Лариса Сергеевна — мать, потерявшая сына из-за безумия тирана. Она отвечает на вызов времени, потому что видит, как княжество катится в пропасть. Да, из таких людей порой получаются замечательные правители. Но она может стать союзницей и сыграть важную роль администратора при другом князе. При мне, например. Идеальный исход, если она вообще снимет свою кандидатуру и публично попросит умеренных голосовать за меня. Тогда я получу не только её электорат, но и легитимность в глазах тех, кто боится резких перемен.