Формально — праздник для всех кандидатов. Фактически — мой триумф. Бояре подходили, поздравляли, клялись в верности. Кто-то искренне, кто-то из необходимости. Я принимал клятвы, благодарил, запоминал лица.

Воронцов сидел за дальним столом, почти не притрагиваясь к еде. Вокруг него — несколько старых бояр из его фракции, мрачные и молчаливые. Патриарх проиграл, но ещё не сдался. Я видел это по его взгляду.

Музыканты заиграли весёлую мелодию. Кто-то из молодых бояр пошёл танцевать. Ярослава рядом со мной тихо сказала:

— Слишком легко. Воронцов не из тех, кто просто примет поражение.

— Знаю, — ответил я, не отрывая взгляда от патриарха.

И словно услышав мои мысли, Харитон резко поднялся. Взял со стола пачку документов и направился в центр зала. Музыка стихла. Разговоры замолкли.

— Господа! — громко объявил патриарх, поднимая руку. — Прошу внимания!

Зал затих. Все повернулись к нему.

— Харитон Семёнович, — раздался усталый голос одного из старых бояр. — Выборы закончились. Умейте проигрывать достойно.

— Не позорьтесь! — добавил другой.

Зал поддержал их одобрительным гулом, но Воронцов не обратил внимания. Он положил документы на центральный стол, развернул первый лист:

— Я держу в руках судебные документы времён покойного князя Веретинского. Дело о государственной измене, — он сделал паузу, обводя взглядом зал. — Обвиняемый — Прохор Игнатьевич Платонов. Участие в кружке заговорщиков, планировавших свержение законного правителя.

Все знали, что тот судебный процесс был полностью сфабрикован и никакого свержения на деле не планировалось. Просто кучка молодых болтунов, решивших вволю почесать языками.

Гул прошёл по залу. Я не двигался, наблюдая.

— Здесь решение суда, — Воронцов поднял следующий документ. — Признание вины. И приговор — смертной казни, которую позже заменили изгнанием из княжества в Пограничье с запретом на возвращение под угрозой смерти. Документ подписан князем Веретинским, скреплён княжеской печатью.

Он развернулся ко мне:

— Это решение никогда не было отменено. Оно всё ещё в силе. Следовательно, маркграф Платонов находится в княжестве незаконно. Само его присутствие здесь является преступлением, караемым смертью согласно приговору. Он даже не имел права находиться здесь, не говоря уже о том, чтобы избираться князем!

Воронцов ударил ладонью по столу:

— Требую немедленно аннулировать результаты выборов как полностью незаконные! Участие этого кандидата в выборах — грубейшее нарушение всех процедур!

Харитон стоял, сжимая в руках документы, и наблюдал за реакцией зала. Внутри всё ещё кипела ярость от недавней сцены, когда его юрист-советник, этот никчёмный крючкотвор Богдашов, ворвался в кабинет с этими проклятыми бумагами.

«После выборов! — орал тогда Харитон, швыряя в стену чернильницу. — Вы нашли это ПОСЛЕ выборов?! Где вы были раньше, когда это могло предотвратить его избрание?!»

Богдашов лепетал что-то про сложность архивов, про то, что никто не думал искать в этом направлении, но Харитон уже не слушал. Да, момент упущен. Но карта всё равно сильная. Очень сильная.

Теперь Платонов попался. Харитон видел это с холодной ясностью шахматиста, загнавшего противника в угол. Если маркграф признает правоту и покинет княжество — престол отойдёт другому кандидату, возможно, даже самому Харитону. Если же силой подавит протест — докажет всем, что вся его болтовня про законность и выборы была лишь ширмой для захвата власти. Репутация разрушится, легитимность испарится. Любой исход устраивал Харитона. Он почти чувствовал вкус грядущей победы, наблюдая, как бояре переглядываются, шепчутся, колеблются.

Платонов сейчас отреагирует — и неважно как. Главное, что ловушка захлопнулась.

Зал замер, словно кто-то перехватил ему горло невидимой рукой. Воронцов стоял с поднятыми документами, триумф плясал в его глазах. Я видел довольные физиономии его сторонников, растерянные лица нейтралов, напряжённые взгляды тех, кто только что голосовал за меня.

Кисловский встал первым. Полноватый боярин нервно поправил манжеты и заговорил торопливо, почти скороговоркой:

— Господа, вопрос действительно серьёзный. Формально решение принимал не сам князь Веретинский, а независимый суд…

Он сделал паузу, и несколько бояр фыркнули. Все знали, что суды при Веретинском были независимы ровно настолько, насколько князь позволял.

— … хотя все мы понимаем реальное положение дел, — продолжил Кисловский, — юридически это делает ситуацию сложнее. Нельзя просто отменить решение одним росчерком пера. При князе Сабурове началась реабилитация «заговорщиков», многим дали амнистию, но полное обжалование судебного решения — это долгая процедура. Требуется сбор доказательств, вызов свидетелей, повторное рассмотрение дела. По закону это займёт минимум месяц-два.