— Вы, Александр Алексеевич… Вообще-то рабочие пути внутризаводские с министерством моим согласовывать не обязательно, а уж как таковые у вас на заводах прокладываться будут… Как я понял, вы готовы и нормальной колеи дорогу проложить из своих средств, если все согласования получите?

— Да.

— Ну, считайте, что уже таковое согласование получили, а я для вас путейца подыщу. Сам бы поехал, молодость вспомнить чтобы, но иных дел… Но если вы меня на открытие сей дороги пригласите, буду рад…

Саша тоже вернулся из Петербурга в состоянии весьма радостном, но вовсе не из-за того, что с дорогами и рельсами разобрался. Его в Петербурге успел отловить Аверьян Мартынов, и рассказал много нового и интересного:

— Вас, Александр Алексеевич, я теперь всю жизнь помнить буду доброту вашу и помощь великую.

— А поподробнее насчет моей доброты сказать можешь?

— С доктором Арвачевым мы поляков тех вежливо расспросили, те все в деталях рассказали… ну а Осипов мне наказать злодеев сильно помог: убивать мы никого, конечно, не стали, но детей у мерзавцев отныне не будет, доктор и в этом весьма преуспел.

— Ну, поздравляю. Теперь что, в отставку подашь?

— Побойтесь бога, Александр Алексеевич, я вам за помощь эту великую по гроб жизни не расплачусь! Но все старания приложу, и, надеюсь, у меня уже есть, чем вас порадовать. Опять же с Вениамином Силантьевичем мы и ваших татей расспросить смогли, те тоже интересного рассказали изрядно. А Николай Николаевич, записки наши изучив, сказал, что Державе Российской какие-то литовские национальные социалисты вовсе не нужны. Ну, не нужны так не нужны, сие понять и вовсе нетрудно. Бают, что толпой они в заграничные страны выехали и уж точно обратно в Россию не вернутся.

— А если из-за границы России гадить начнут?

— Через ту границу еще никто никому ничего сделать не сумел, ни плохого, ни хорошего. Как нам батюшка сказал, не в силах сие человеческих… а нам с Архипом грехи он отпустил.

— Так… какой батюшка?

— Да отец Киприан… полковой наш… раньше он в моем полку служил, а нынче… да вы не сумлевайтесь: он… Да он нам вообще помогал в деле: на попа-то точно никто не подумает, вот он на своей пролетке к нам их и возил беспрепятственно. У него тоже счет к шляхтичам этим, как он сам говорил, немалый.

— Не уверен я…

— Я, вашбродь, его тогда днями к вам пошлю: сами удостоверитесь. Да и поручик Рослов ему во всем доверяет. Ну а ежели что, то на меня все и валите: я за дела свои ответ нести готов. Долги раздал, каждому по заслугам выдал, прощение божье получил — так что душа моя чиста и спокойна. Но, опять же, вам в делах ваших завсегда помогать буду.

— Ладно, присылай ко мне попа. А насчет иных дел… я пока подумаю: что-то у меня расчеты не сходятся. А вот когда сойдутся… ты еще небольшую команду, человек так на двадцать подобрать сможешь? Из жандармов отставных или из солдат тамошних?

— А унтера годятся вам? Ежели да, то еще до Рождества команда готова будет. А средствов на это…

— Знаешь же, что получишь сколько надо.

— Знаю, но не посчитал пока. Я вам тогда телеграммой скажу, хорошо?

— Договорились. Порадовал ты меня, сильно порадовал. И премию я тебе сам определю, отказываться не смей! А теперь… теперь и другими делами займусь, многовато их накопилось что-то…

Дел у Александра Алексеевича действительно накопилось много. Но накопилось не от того, что времени на их выполнение раньше не было, а потому, что не было денег — а теперь с деньгами стало, как он сам внутренне, с легкой усмешкой, считал, немного получше. Поставки каучука, причем стабильные и предсказуемые, наладились — и начиная с сентября каждый божий день только за границу отправлялось около сотни велосипедов. Еще немало денег поступало из Германии с продаж мотоциклов и мотоциклетных моторов, а автозавод БМВ именно с сентября начал производить по двадцать машин в сутки, для чего его перевели на трехсменную работу.

Так что на «основные» проекты деньги уже имелись, а «дополнительные» — с ними было пока что странно. Валерий Кимович в силу специфики своей работы изучил очень много разного, ведь для проведения успешных переговоров часто требовалось в числе всего прочего и очень быстро прикидывать, какие выгоды можно предложить оппоненту и, что было не менее важно, подробно объяснить ему, какие в случае неудачи переговоров его ожидают потери. А для этого нужно было знать, чем оппонент занимается — и как его занятие хотя бы теоретически сделать более прибыльным (без ущерба для собственной стороны). Так что в свое время ему пришлось узнать и довольно много «технологических процессов», очень поверхностно, но все же на уровне, достаточном для обсуждения их в том числе и со специалистами. Понятно, что после такого обучения что-либо воспроизвести собственными силами он бы не смог — но теперь его даже таких «нечетких знаний» вполне хватало, чтобы уже специалистам (нынешним) очень четко ставить задачи. Например, именно благодаря этому в компании и сумели наладить производство вольфрамовой проволоки, а в первой декаде сентября в Буе и заводик по ее выделке заработал. Пока что «малокомплектный», с одной всего лишь «производственной линией», на которой производилось чуть больше километра проволоки в сутки — но этого вполне хватало для изготовления почти пяти тысяч ламп накаливания, разных (включая лампочки «для автомобилей»).

А «ламповая фабрика», заработавшая Богородицке, сразу приступила к выпуска ламп газонаполненных (в качестве газа использовался азот), и яркость ламп выросла по сравнению с вакуумными сразу процентов на двадцать (то есть на глаз так казалось). А относительно чистый азот получали забавным (и чисто химическим) способом из воздуха: воздух со средним давлением закачивался в стальные реторты, куда насыпалась куча стальных стружек, перемешанных с хлористым аммонием и поваренной солью с небольшой добавкой воды. Оказалось, что если в такую смесь добавить в качестве катализатора немного пиритовых огарков, то железо в реторте начинало бурно окисляться, поглощая из воздуха более девяноста девяти процентов кислорода. Не сразу, но уже через сутки содержание кислорода внутри реторты составляло сотые доли процента — и эти доли затем дожигались при пропускании газа через нагретый фосфор. После чего газ высушивался над олеумом, еще чем-то доочищался — и в результате полученную смесь (азота и аргона) можно было уже спокойно в лампы закачивать.