— Батюшка родной... спаси и помилуй... Век бы на тебя смотрела, сокол ясный…

Тошно-то как, аж зубы сводит и в горле горечь разливается.

Но Прасковья шагнула, набрала побольше воздуха внутрь и голову склонила. Пахнет от отца Дементия не то гнилой картошкой, не то дохлой мышью, так что лучше и не дышать при нем вовсе. Тускло светится крест на широкой груди. А руки у него белые, мягкие, как у девушки. Впрочем, она и у себя-то таких рук не помнит. В детстве, разве. А как доить и граблями работать стала, куда вся красота делась.

Целовать мочи нет, а надо. Ткнулась холодным носом, а потом почувствовала, как он ей другую руку поверх платка положил и голову-то прижал покрепче. У нее ажно волосы на затылке зашевелились. Была б еда какая утром, сразу бы обратным ходом пошла.

Ничего, ничего... терпи...

…Тянутся дни, и кажется, что все зря, но Прасковья чует: все случится ко времени. Чернота, что на груди у нее беличьим хвостом свернулась, точно знает, когда чему свершиться.

Ходит Прасковья меж общинных будто невидимка. А люди — и не люди вовсе, а тени. Вроде как солнца и тепла ждут, да только не понимают, что свет, как и темнота, рождаются внутри.

Вот так остановишься, прислушаешься и понимаешь, о чем каждый думает. И страшно становится, и странно. Раньше Прасковья бежать от всего этого хотела, спрятаться в спасительный закуток рядом с коровой и козами, а нынче нет: впитывает людскую злобу, словно речной песок, кормит свою черноту.

Вот и солнце припекать стало. Весной в воздухе запахло.

В один день птичка села на окно и клювом постучала. Прасковья встрепенулась, ладонь к мутному стеклу прижала.

«Это ты?» — поскребла ногтем, вглядываясь в черные бусинки глаз.

Птичка головкой поводила и крылышки расправила.

«Подожди! Сейчас я…»

Прасковья из избы выскочила, на ходу заматывая платок, и следом за птичкой. Потому что знала наперед, что будет знак.

Вот и дождалась!

Птичка на забор, а Прасковья сквозь бревна смотрит. Потом оглянулась: все чем-то заняты, никому до нее и дела нет. А вон Светлана с ведром чешет. И тут Прасковью в шею будто кольнуло. Проследила за ней немигающим взглядом, пока та за забор не вышла. И Прасковья за ней тихонько.

Остановилась с другой стороны и стала глядеть, как Светлана с горки спускается. И что-то вдруг вспомнилось, как они с Лешкой там, у реки, стояли. Тотчас жаром и лицо, и шею обожгло. Зажмурилась Прасковья, пальцы в кулаки сжала с такой силой, что ногти в кожу впились. А все не так больно, как сердце-то стискивает. Как сырой веревкой… Ажно воздуху не хватает!

«Ненавижу! Ненавижу!» — колотится в висках, и оранжевые круги перед глазами, что языки пламени.

Ох, как же плохо... Господи, где же ты? Помоги преодолеть...

Спаси и сохрани! Спаси и...

— Спасите! Спа… А-а-а!..

Распахнула глаза Прасковья и не сразу поняла, что голос-то чужой, не ее. А потом на речку глянула и обмерла...

Только ведро на льду осталось. А полынья в два раза больше стала. Вода темная, страшная… И птичка на снегу:

«Фьить!.. Фьить!..»

Голосок-то какой звонкий, радостный…

Аглая забралась с ногами на стул и обхватила колени, пытаясь согреться. Но спасения от внутренней дрожи не было, как не было уверенности ни в себе, ни в своих действиях, ни вообще в завтрашнем дне.

«Если я сейчас подниму глаза и снова увижу ее, то это будет значить только одно...»

Додумать она не успела, потому что услышала совершенно новый звук. Аглая клацнула зубами и выпрямилась. Прислушалась и поняла, что часы и транзистор и правда молчат. Но звук повторился. Будто кто-то провел когтями по полу.

Аглая застыла и перестала дышать. Все тело ее онемело, а губы заледенели. С трудом поборов оцепенение, она чуть повернула голову и обвела глазами пол под собой. Это не могут быть мыши, подумала она, ведь у мышей нет когтей! Или есть?! Да ведь у них же зубы!

Вздрогнув, она разлепила губы, но кричать не стала. Заорет, ребенка разбудит, нанесет ему психологическую травму. Достаточно того, что у него мать не в себе.

Когда за второй, ведущей в усадьбу дверью снова заскреблись, Аглая едва не потеряла сознание. У нее закружилась голова и застучало в висках. И когда она уже едва держалась на стуле, покачиваясь из стороны в сторону, за той же самой дверью послышалось короткое «Мяу!»

— Не может быть... — пробормотала Аглая и, не чуя под собой ног, сползла со стула.