Колчин, наблюдая за этим, перестал брюзжать и притих.

Следующей на очереди была шестерня. Искать новую точно такую же дело не одного дня. Я отправился в его «кладбище» старых механизмов. Мне нужна была шестерня с таким же диаметром, но с чуть большим числом зубьев. На эту роль подошла от какого-то старого сверлильного станка. Я зажал её в тисках и принялся работать напильником, стачивая лишние зубья и подгоняя форму под оставшиеся на валу шлицы. Это была монотонная, почти медитативная работа. Я не просто стачивал металл, я чувствовал его структуру, выбирая путь наименьшего сопротивления для инструмента. Зубья получались чуть более пологими, чем родные, что, как я рассчитал, лишь снизит шум и увеличит плавность хода.

Старик, увидев, что я не собираюсь колдовать, а работаю как обычный слесарь, но с какой-то нездоровой точностью, фыркнул и принёс мне кружку мутного кваса. Я кивнул в благодарность.

Для шпонки я нашёл обломок старого, но качественного напильника. Зажав его в тисках, я придал ему нужную форму, теперь это был не просто прямоугольник, а с едва заметными скосами, чтобы она входила плотнее и распределяла нагрузку лучше штатной.

И наконец, самое главное. Трещина в станине. Я взялся за те самые массивные пластины. Просверлить для них отверстия под болты у старого пресса было делом рисковым, так как можно было попасть прямо в трещину, усугубив проблему. Я выбрал иной путь. С помощью Гришки, который снова отважился войти внутрь, мы примерили пластины и отметили места для креплений не на самой станине, а на её мощных рёбрах жёсткости, чуть в стороне от опасной зоны.

Пока я работал дрелью, мои пальцы касались металла станины в районе трещины. Я не чинил её, но я сделал нечто иное — я «скрепил» её на молекулярном уровне, создав невидимый силовой каркас, своего рода внутреннюю армирующую сетку. Это не было лечением, это была стабилизация. Трещина оставалась, но теперь она была не слабым местом, а просто шрамом, не влияющим на прочность.

Когда все детали были готовы, мы с Гришкой притянули пластины мощными болтами. Конструкция выглядела грубовато, но была довольно прочной. Я не убрал проблему. Я сделал так, что проблема перестала быть таковой.

— Всё, — я вытер пот со лба пыльным рукавом. — Давайте пробовать.

Колчин, не говоря ни слова, подошёл к прессу, с некоторым сомнением взялся за рычаг и медленно, с натугой, начал на него давить.

Раздался ровный, мощный скрежещущий звук — звук работающего здорового механизма. Поршень плавно и неумолимо пошёл вниз. Он работал. Более того, он работал плавнее и тише, чем прежде.

Старик отпустил рычаг и обернулся ко мне. В его глазах было нечто, чего я у него ещё не видел — чистое, неподдельное уважение.

Ровный гул работающего пресса был музыкой. Не той, что услаждает слух, а той, что говорит о порядке вещей, о правильном решении, о победе разума над хаосом. Он заполнил мастерскую, вытеснив прежние звуки — скрежет, ругань и гнетущее молчание безысходности.

Колчин не ограничился одним движением рычага. Он запустил пресс на полный цикл, загрузив в него комок сырой глины. Поршень, не колеблясь, плавно и мощно опустился, сжав материал в идеально ровный брикет. Звук работы был ровным, без посторонних стуков, визгов или дрожи. Моя импровизированная система распределения нагрузки сделала её ход ещё более уверенным и стабильным.

Старик вынул брикет, ощупал его пальцами, поставил на верстак и отступил на шаг. Он смотрел то на пресс, то на меня. Его скуластое, испещрённое морщинами лицо было кратером, из которого извергалась гамма чувств: недоверие, удивление, и, наконец, неподдельное, почти детское изумление.

— Чёрт возьми… — он произнёс это тихо, с придыханием, словно человек, ставший свидетелем чуда. — Ты… ты не просто починил. Ты его улучшил. Как ты это сделал? Как ты убрал трещину? Я же видел, ты её даже не трогал!

Он подошёл вплотную, вглядываясь в место, где была трещина, водя по нему пальцами, пытаясь нащупать хоть какой-то изъян. Но там был лишь гладкий, холодный металл.

Я вытер руки о тряпку, собираясь с мыслями. Раскрывать магию было нельзя. Но можно было раскрыть логику.

— Я её не убирал, — честно сказал я. — Я просто перераспределил нагрузки. Представьте арку моста. Если в одном кирпиче есть трещина, то мост скоро рухнет. Но если поставить с двух сторон мощные контрфорсы, которые примут на себя вес, то треснувший кирпич будет просто частью кладки, не более. Ваш пресс теперь имеет такие контрфорсы. Трещина никуда не делась. Она просто больше ничего не значит.

Колчин слушал, и его ум, отточенный десятилетиями работы с материей, схватывал суть. Он снова посмотрел на мои распорные пластины, на ровно работающий механизм, и кивнул. Сначала медленно, потом увереннее. Он не до конца понимал «как», но он видел и чувствовал результат.

— Таких «хитростей»… — он покачал седой головой, и в его глазах вспыхнул огонёк, которого я не видел у него прежде, огонёк живого, не угасшего с годами интереса. — Таких «хитростей» я за сорок лет не видел. Ни у механиков из города, ни у инженеров с их чертежами… Ты, парень, либо гений, либо колдун.