Не привык, стало быть.

Настроение мое было теперь безнадежно испорчено: наверное, смесь неоправдавшихся хороших ожиданий и веры в людей, плюс встреча со столь чистосердечной и искренней попыткой тебя обмануть, потому что ты не человек, а турист — в понимании местного, максимально быстро сводит на нет любые попытки разглядеть хоть что-то хорошее в этом подлом и полном опасностей мире.

Странно, но как только я договорился с самим собой, что не было у меня более ни единой причины испытывать положительные чувства, мне стало спокойнее. Видимо, продолжая свой путь по улочкам Стамбула, мрачно глядя исподлобья на каждого встречного и ожидая подвоха на каждом шагу, я каким-то образом пришел к гармонии.

Роскошь дворца Долмабахче, который теперь был центром притяжения для туристов, меня разозлила еще больше: только что, двадцать минут назад, я шел по узким улочкам среди трущоб и препирался с хитрым чистильщиком обуви, а еще пытался не замечать жадных взглядов торговцев в палатках и лачугах с прохудившимися крышами, а теперь глядел на позолоченные стены, мозаики из драгоценных камней, и — гвоздь программы — роскошное помещение гарема, где богатые турки наслаждались плотскими утехами в окружении красивых женщин, которые отдавались им взамен за обеспечение своей безопасности (кажется, за столько лет ценности турков-мужчин так и не изменились — они по-прежнему ищут себе женщин с низкой социальной ответственностью для того, чтобы попользоваться ими взамен на крохотную частицу от своего — чаще иллюзорного — благосостояния). Такой контраст, который говорил о пренебрежении базовыми ценностями и свободами каждого человека, просто выводил меня из себя.

Чтобы не вскипеть окончательно, я пошел в картинную галерею рядом с дворцом — она была известна тем, что в ней, помимо кучи совершенно бесполезных (это если вы спросите мое мнение) портретов сотен турецких правителей и их отпрысков находилась целая коллекция работ кисти Айвазовского. Когда я добрался до нее — комната была большая, квадратная, — у меня мурашки по коже пошли — то ли от близости к прекрасному, то ли от того, что посреди всего этого восточного полоумия я нашел хоть что-то близкое мне по культуре. Величественные полотна, выхваченные подсветкой из полумрака помещения, будто сияли изнутри. Я медленно двигался, пристально вглядываясь в каждый иссиня-черный морской пейзаж, в каждый золотистый закат и бурый борт каждого корабля.

Я наслаждался картинами минут двадцать, переходя от одной к другой, до тех пор, пока не дошел до финальной, которая называлась «Вид на зимнюю Москву с Воробьевых Гор». У меня перехватило дыхание, а внутри все будто замерло.

Дело было не только в том, что, согласно моим скудным познаниям, такая картина была совершенно нехарактерна для Айвазовского, который любил рисовать моря, порты, и летнюю погоду.

И даже не в том загадочном чувстве «ностальгия», что породил взгляд на эту картину, и которое, как считалось в восемнадцатом веке, испытывали лишь швейцарские солдаты, неистово скучавшие по родному дому.

Дело было в первую очередь в том, что рядом со мной, в твидовом пиджаке и круглых очках с серебристой оправой, стоял и рассматривал эту картину тот самый джентльмен, которого я видел в аэропорту Хельсинки, и который, теперь в этом уже не было никаких сомнений, вылетел за мною следом в Стамбул.

Когда я понял, что это он, я инстинктивно замер. Вторым вариантом, который пришел мне на ум, было «бежать», но я слабо себе представлял, как бы я мог сейчас, посреди картинной галереи, где в целом было принято двигаться размеренно и неторопливо, сорваться с места и при этом привлечь к себе меньше внимания, чем уже привлек.

Я не шевелился, уставившись в одну точку на картине — на голову вороной лошади, запряженной в тройку. Она была посередине, и, в отличие от тех, что были справа и слева от нее — с понурыми головами, держала голову прямо и даже будто бы с верой и надеждой смотрела в будущее.

Не хотелось не то что шевелиться, но и дышать — и при этом я был абсолютно точно уверен, что мужчина слева от меня, как монструозная гончая из одной фэнтэзи-книжки, которую я читал в подростковом возрасте, услышит биение моего сердца и по нему везде найдет меня уже вне зависимости от того, как быстро я буду убегать.

— Мне, знаете, не хватает настоящей зимы, — вдруг произнес мужчина на чистом русском, с едва заметным акцентом, хотя в тот момент я был слишком возбужден, чтобы обратить на это внимание. — Вы уже задумывались, каково это — жить, не имея возможности снова оказаться дома?

не по душам

Я стоял в оцепенении, по-прежнему не желая шевелиться и надеясь, что это странное наваждение пройдет само собой. Первой мыслью было притвориться, что я не понимаю русского, но потом я подумал, что уж если этот человек вычислил меня еще в Финляндии, прилетел за мной в Турцию, и не потерял меня в Стамбуле — то уж он-то точно знает, кто я такой и откуда я.

Так что тогда делать?

И кто это, черт возьми?!

Я предательски медленно повернул голову в сторону своего собеседника. Присмотрелся получше: роста среднего, даже немного ниже среднего, по стилю вылитый советский интеллигент с нотками двадцать первого века: твидовый коричневый пиджак поверх белой рубашки, серые брюки, черные ботинки, на руке — небольшие классические часы с круглым белым циферблатом. На вид лет пятьдесят или чуть больше.

Соображай, Антон, соображай. Скручивать и паковать в фургон он меня явно не собирается — прислали бы кого-то покрупнее, да и смысл со мной знакомиться в галерее? Меня можно было легко поймать, пока я гулял по стамбульским улочкам, и никто бы меня тут не хватился.