С мыслью о том, что день начался не только со спорта, но и с доброго поступка, я еще раз улыбнулся, пожелал ему на максимально разборчивом английском хорошего дня, и развернулся, чтобы продолжить свое неторопливое путешествие по залитой солнцем столице восточного мира, а когда-то — Восточной Римской Империи.

Не тут-то было — мужчина схватил меня за рукав.

— Подойди, — он говорил на очень сломанном английском, но довольно бойко, — встань тут, я сяду.

После нескольких вежливых «нет-нет, я пойду» с моей стороны стало ясно, что он не уступит, и что он хочет в благодарность за мою доброту и внимательность почистить мне обувь. Щетка, рассудил я, была его рабочим инструментом, и я довольно сильно его выручил своим простым жестом доброты и внимательности. Мне было очень неловко — я был вообще-то в спортивной обуви, и уж точно не нуждался в услугах по ее чистке, а, кроме того, мне хотелось поскорее продолжить прогулку — в планах было пройтись до дворца Долмабахче и зайти в местный музей живописи, чтобы взглянуть на коллекцию картин Айвазовского, который, как я слышал, был большим любителем восточных пейзажей.

Но моя вежливость перевесила: я решил, что мой отказ может оскорбить чистильщика обуви, что это было бы как бы отказом в возможности поблагодарить меня за помощь. Почему-то в тот момент я подумал об известном «восточном гостеприимстве», и решил, что не должен вести себя как дикарь, когда ко мне его проявляют, — а потому поставил ногу на услужливо подставленную тумбочку.

Выглядело это, конечно, смешно: турок сначала стер пыль с моего кеда той самой щеткой, которую я не позволил ему потерять, затем смочил дешевую материю и часть резиновой подошвы каким-то средством, явно предназначенным для кожаной обуви, после чего как ни в чем не бывало принялся полировать «до блеска» мою, еще раз повторюсь, спортивную обувь.

Все это время он не умолкал, а я, продолжая играть роль вежливого посетителя, которому оказывают гостеприимство и которого благодарят за помочь, кивал и удивлялся:

— У меня трое детей, — рассказывал он мне. — Мы все живем в пригороде Стамбула. Маленький дом. Воооот такая семья — пацаны постоянно бегают, в футбол играют. Мы один раз ходили на футбол на стадионе — играл английский клуб, представляешь! Мои дети были так рады, так рады! Старший уже в шестой класс ходит.

Он принялся за мой второй кроссовок, и повторил все тот же ритуал, который занял добрых три-четыре минуты. Все это время я, как идиот, продолжал удивляться тому, какие у него замечательные дети, стараясь не рассмеяться нелепости ситуации. Вежливость, Антон, говорил я себе — веди себя вежливо, в самом деле, ты же в гостях, тебя принимают с почетом, уважением, с добротой, найди в себе силы хоть немного заинтересоваться судьбой человека — тут это считается данью уважения. В общем, я старался, как мог, и даже задавал какие-то бессмысленные вопросы, чтобы чистильщику было сподручнее продолжать свой рассказ.

Когда все было закончено, я вздохнул, еще раз — уже довольно вымученно — улыбнулся, произнес все пожелания хорошего дня и доброго здоровья, которые смог вспомнить и которые, по моему мнению, он со своим английским должен был понять, и развернулся, чтобы, наконец, уйти.

Он снова схватил меня за рукав.

— Турецкие лиры, — сказал он.

Я не понял, что он имеет в виду, и переспросил.

— Турецкие лиры.

— Да-да, окей, лиры, солнце — прекрасный день! Хорошего дня!

— Куда пошел? — он продолжал держать меня за рукав, что, если честно, меня начинало довольно сильно напрягать. — Турецкие лиры! У меня три ребенка. Все хотят есть. Турецкие лиры!

И тогда я понял. Он просил меня заплатить деньги за чистку обуви.

Я опешил от такого нахальства.

— Что? Какие лиры? Мы не договаривались!

— Плати лиры! Хочешь просто уйти? Мне надо кормить детей!

— Да нет у меня денег, у меня все на карточках, — это была дешевая отговорка, которую используют так часто, что она сорвалась у меня с языка нечаянно — и за нее тут же стало стыдно. У меня было полное право не платить, я не нуждался в таких отговорках.

— Пойдем к банкомату, вон там, — он начал меня легонько тянуть за рукав в свою сторону, — пойдем, снимешь турецкие лиры.

Я разозлился — это произошло в одно мгновение, как-будто кто-то повернул выключатель.

— Руку отпусти! — мой тон изменился. Мое выражение лица — тоже. Нам обоим было ясно, что до физического насилия дело не дойдет, и что единственный способ выбить из меня деньги — это заставить меня чувствовать себя виноватым.

Я вырвал руку и сделал шаг назад.

— Ты сам предложил мне почистить обувь, помнишь? Я тебя об этом не просил! Мы не договаривались об оплате, и я тебе ничего не должен.

Он еще несколько раз повторил мне свою старую песню о лирах и банкомате. Затем понял, что меня не переубедить.

— Йобанджи! — кинул он в меня словом, которое было презрительным обозначением иностранцев на турецком. К этому слову он прибавил еще пару эпитетов, о значении которых я мог, в принципе, догадаться, стоило мне только снять мои розовые очки, которые я сегодня решил примерить в моем нелепом приступе наивности. — Приехал сюда, пользуешься, и не платишь! Иди отсюда! Пошел вон!

Еще раз смерив меня взглядом, он показательно плюнул мне под ноги, и ушел.

Я молча проводил его взглядом, не торопясь поворачиваться к нему спиной — все свое доверия я мигом растерял. Затем пошел вверх по дороге, в противоположную от него сторону. Сердце стучало так, будто только что я убегал от погони. Да уж, я совсем не привык к конфронтациям — мой организм простое недопонимание и спор о деньгах воспринимал как крайне стрессовый эпизод, пережить который можно лишь с помощью лошадиной дозы адреналина. Эпизод этот меня, конечно, возмутил, но жизни моей сейчас явно ничто не угрожало.