Да что там мелочиться! Сделаем покрупнее!

Я вдохнул поглубже, представил, как сила из живота поднимается в грудь, из груди в плечо, из плеча в кисть. И дал чуть побольше, чем следовало.

Ядрёна медь!

Пламя так жадно лизнуло простыню, что та занялась в момент и почернела!

Я хлопнул по тлеющей ткани ладонью, зашипел от боли — нормальной и быстро смахнул начал тушить, пока не прошло дальше.

Хорошо хоть Матрёшки в комнате не было, а то разнылась бы, раскудахталась! Начала бы выговоры делать с занесением в личное дело: «Боярич, ну как же так? Неужто нельзя было подождать или в другом месте тренировки устраивать? Это же простыня из дорогой ткани! Может, вам подешевле чего найти? Жгли бы тогда в своё удовольствие!»

Я усмехнулся собственным мыслям.

Снаружи раздался стук.

Ух, а у меня тут дымок остался, как будто курил. Палево, блин!

Я замахал руками, разгоняя серые струйки, и краем глаза глянул на простыню — чёрная отметина, мать её. Ладно, потом как-нибудь отбрехаюсь, а пока что стоило прикрыть одеялом. Вот так вот, да, почти что и не видно! Так, а теперь надо ответить!

— Да-да, войдите!

Дверь тихо скрипнула. В комнату вошли четверо.

Мизуки шла первой, её лицо было бледным, но глаза сияли. За ней следовали её родители — господин Сато, подтянутый мужчина с сединой на висках, одетый в строгий тёмный костюм, и его супруга, хрупкая женщина в изящном кимоно приглушённых тонов. Замыкала шествие маленькая Айко, младшая сестра Мизуки, которая вцепилась в рукав матери и во все свои узкие два глаза глядела на меня.

Смотрит, как на фокусника, — мелькнуло у меня в голове. — А если б знала, что я тут простыню только что подпалил, как последний пироман…

Они остановились у подножия кровати и синхронно, словно по команде, склонились в глубоком поклоне.

— Елисей-сан, — голос господина Сато был твёрд, как камень горы Фудзияма. — Мы пришли поблагодарить вас. Слово «спасибо» слишком мало для того, что вы совершили. Вы спасли не просто наши жизни, вы спасли честь и будущее нашего рода.

— Если бы не вы… — заговорила мать Мизуки, её голос сорвался, и она прижала платок к губам. — В ту ночь в подвале… мы слышали голоса этих… Людей. Они говорили, что как только Мизуки принесёт им Божественное Танто, нас всех пустят под нож. Они смеялись, обсуждая, как именно это произойдёт.

Маленькая Айко вдруг вырвалась вперед и, подбежав к моей кровати, протянула крошечную ладошку, коснувшись одеяла.

— Господин Елисейка, — прошептала она по-русски с сильным акцентом. — Вы победили того злого волка? Он больсе не придёт?

Я заставил себя улыбнуться, хотя каждое движение лица отдавалось болью в груди.

Волка. Эх, маленькая, если б ты знала, что там была за тварь… Но врать не хочется, и правду говорить рановато.

— Больше не придёт, маленькая Айко. Теперь ты в безопасности. А если придёт, то скажи мне, и я ему сразу же клыки на… хвост натяну и улыбаться заставлю!

Красиво завернул. Сам бы себе поверил. Елисей, ты — дипломат. И пироман. Пироман-дипломат. Звучит как диагноз.

Я перевёл взгляд на господина Сато.

— Вы можете оставаться в особняке Ярославских столько, сколько сочтёте нужным, — сказал я, стараясь придать голосу веса. — Мой отец и я гарантируем вашу безопасность. Ночные Хищники больше не посмеют сунуться сюда, а те, кто стоял за ними, дважды подумают, прежде чем бросить вызов нашему роду.

Отец Мизуки снова поклонился, на этот раз чуть менее формально, с теплотой в глазах.

— Благородство Ярославских не знает границ, и мы глубоко тронуты вашим предложением. Но… у нас есть свой дом, свои дела, которые требуют внимания после этого кошмара. Завтра мы вернёмся в своё поместье. Однако знайте, Елисей-сан: вы отныне вечный желанный гость в нашем доме. Наш дом — ваш дом. Наша жизнь — в вашем распоряжении, если она когда-нибудь вам понадобится.

Это была высшая форма признательности в их культуре. Я кивнул, принимая этот дар.

Когда они уходили, Мизуки задержалась в дверях на секунду, её глаза встретились с моими — долгий, полный невысказанных слов взгляд, и в этом взгляде я увидел не только благодарность, но и нечто иное.

В просторном тренировочном зале, отделанном карельской берёзой и итальянским мрамором, царила тишина, нарушаемая лишь мерным свистом воздуха. Глеб Долгополый, отрабатывал серию ударов учебной саблей. Каждое его движение было выверено до миллиметра.

Учитель по фехтованию Жак Ларуссо, жилистый француз с орлиным носом и вечно прищуренными глазами, стоял напротив, легко перебирая ногами в мягких туфлях. Его собственная сабля, с лёгкой потёртостью на эфесе, описывала в воздухе плавающие круги.

— Хорошо, мой мальчик, — голос Жака звучал с лёгким, грассирующим «р» и тягучими гласными. — Но я вижу, как ты думаешь. Твои плечи говорят мне: «Жак, сейчас будет удар справа». И ты наносишь удар справа. А я уже готов! И это неправильно! Ты должен научиться владеть своим телом, чтобы обмануть противника и нанести смертельный удар.

Глеб молча кивнул, стиснув рукоять. Лоб покрылся испариной, но дыхание оставалось ровным. Жак наступал медленно, как битая жизнью пантера, и каждое его движение было экономным до скупости.