Князь задумчиво постучал пальцами по подлокотнику.

— Ярославские всегда были крепким орешком, но Елисей… о нём говорили как о слабом звене. К тому же, у него ещё непроснувшийся дар. Или он уже проснулся?

— Не знаю, — Глеб отпил воды. — Но есть ещё кое-что, что заставляет меня нервничать. Любава Шумилова. Я не раз ловил её взгляд на занятиях. Она смотрит на Ярославского так, словно он — самая интересная загадка в этом мире. А ты знаешь Любаву, она не из тех, кто разбрасывается вниманием.

Князь улыбнулся, в его глазах блеснул опасный огонек.

— Любава Шумилова… Красивая партия. И её род обладает огромными ресурсами. Скажи мне, сын, не хотел бы ты пригласить её на свидание? Я видел, какими глазами ты смотрел на неё. И тут какой-то выскочка… Разве Долгополые должны уступать инициативу каким-то Ярославским?

Глеб усмехнулся.

— Я как раз об этом думал. Было бы забавно «замутить» с ней. Хотя бы для того, чтобы увидеть физиономию Елисея, когда он поймёт, что проиграл на этом фронте. На зло ему это будет вдвойне приятно.

Князь Долгополый встал, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо.

— Дерзай. Но не слишком увлекайся амурными делами. Скоро нашему юному Елисею станет совсем не до любовных свиданий и воздыханий. У него появятся… другие дела. Очень много дел, которые потребуют всего его времени. И, возможно, всей его удачи.

— Что ты имеешь ввиду, отец?

— Скоро ужин, Глеб. Попрошу тебя не опаздывать. Это будет грубо по отношению к твоей матушке, — улыбнулся князь и неторопливо направился к двери.

Глеб задумчиво посмотрел ему вслед, продолжая лицо полотенцем.

Вечерние сумерки опустились на комнату, когда Матрёшка впустила двух посетителей. Раздался шёпот, и Матрёна посмотрела на меня. Кивнула. Она выглядела озадаченной, но промолчала и вышла плотно прикрыв дверь снаружи. Мне показалось, что даже перекрестилась.

И было от чего!

В комнату вошли два актёра из театра кабуки. Если не знаете, то это такой японский театр, в котором сочетается пение, танец, музыка и драма. Яркие раскрашенные лица и красивые одежды. Если не знать, что это такое, то сразу возникает желание отмахаться трусами. Возможно, даже испачканными.

Я знал, что это такое!

В руках один нёс низенький столик с дымящимся чайником. Второй актёр тащил поднос с чашками.

— Будет шоу? Или просто чай попьём? — брякнул я, чтобы хоть как-то разбавить тишину.

Актёры, не говоря ни слова, опустились на пол с грацией котов, которым совершенно плевать, смотрят на них или нет. Сели так, чтобы я мог видеть из без напряжения и поворота шеи. Первый, тот что с чайником, и с лицом, раскрашенным в красные и чёрные полосы, будто он только что из боя с демонами вышел, — аккуратно поставил столик посередине комнаты.

Второй, с лицом белым, как первый снег, и такими яркими красными губами, как будто использовал всю помаду в квартале, положил поднос рядом.

Первый актёр извлёк откуда-то из складок кимоно бамбуковую ложку и шёлковый платок. Второй тем временем достал штуку для размешивания чая, похожую на венчик для бритья, только маленький и из бамбука.

Актёр с красной физиономией, Киндзи, принялся церемонно протирать чаши с подноса платком. Каждое движение было медленным, плавным, с таким видом, будто он не пылинки стирает, а совершает священный ритуал очищения мира от скверны.

Второй актёр, или актриса Шина, тем временем насыпала зелёный порошок матча из крошечной шкатулки в чашу. Ровно две с половиной ложки. Ни больше, ни меньше. Потом то же самое в другую чашу. В третью. И замерли, глядя на меня.

— Господин Елисей-сама, — голос Киндзи сделал низким, как гул большого колокола. — Мы имеем честь предложить вам чашу благословенного момента. Вкусите вместе с нами секунду тишину.

— Чудненько, — ответил я, стараясь не хихикнуть и не похерить всю торжественность. — Тишину так тишину. Давайте, действуйте.

Киндзи кивнул с серьёзностью заговорщика. Он поднял чайник и начал лить воду в чашу. Тонкая струйка вилась в воздухе, как шёлковая нить, и ни капли не упало мимо.

— Искусство, — прошептала Шина с таким трепетом, будто увидела чудо. — Настоящее искусство падения воды с высоты птичьего полёта в глубокую пойму безвременья.

Она взяла бамбуковый венчик и начала взбивать чай. Движения были быстрыми, но при этом танцевальными. Кисть руки описывала восьмёрки, круги, зигзаги, и через минуту на поверхности зелёной жидкости появилась густая, пенистая шапка.