— Свершилось, — выдохнул Киндзи. — Родилась благословенная секунда.

Он взял чашу обеими руками торжественно, будто держал священный Грааль, и немного её повернул. Это, как я потом узнал, чтобы самая красивая сторона чаши была обращена к гостю. Ко мне, то есть.

— Примите, господин, — сказал он, протягивая чашу с лёгким поклоном.

Я принял. Чаша была тёплой, шершавой от керамической глазури, и на её дне плавала маленькая веточка сосны — нарисованная, конечно, а не настоящая.

Я сделал глоток. Горьковато, травянисто, с привкусом сена и чего-то неуловимо свежего. Никогда не любил маття, но не обижать же своей кислой рожей двух актёров. Они же стараются!

— Хорошо, — сказал я, возвращая чашу. — Вкусно. Одобрям-с.

Актёры переглянулись с таким выражением, будто я только что поставил пять баллов на экзамене в театральном училище. Красномордый повернул свою приготовленную чашу, сделал глоток, взглянул на Шину. Та тоже сделала глоток, аккуратно, не пролив ни капли. Всё прошло торжественно и чинно!

Мне кажется, что когда-то индейцы с такими же лицами и такими же традициями раскуривали Трубку Мира. У всех свои заморочки.

— Великолепно, — тихо сказал я.

Киндзи слегка склонил голову.

— Это малая часть того, что мы можем предложить в знак нашей благодарности, Елисей-сан.

— Спектакль в больнице был разыгран мастерски, — добавила Шина, и в её голосе послышалось уважение. — Тела, кровь, паника… Весь мир верит, что Хатурай больше нет. Это лучшая защита, которую можно было придумать. Вы гениальный стратег!

Оба актёра опустились на колени прямо на ковёр. Они коснулись лбами пола в глубочайшем поклоне.

— Пожалуйста, встаньте, — я зашевелился, пытаясь приподняться. — В этом нет нужды. Мы же союзники.

Киндзи поднялся, но остался на коленях. Из складок широкого рукава он достал продолговатый свёрток, обёрнутый в тёмно-желтый шёлк с зелёной эмблемой и красным шнурком. Знакомый свёрток, чёрт возьми!

— Елисей-сан, — голос Киндзи стал торжественным. — Это то, за чем охотились Ночные Хищники. То, ради чего они были готовы вырезать семью Сато и нас.

— Этот клинок — реликвия, обладающая собственной волей. И реликвия выбрала вас. Она не превращается обратно в танто и остаётся тем же боевым ножом, каким её сделало ваше прикосновение, — продолжила Шина.

Киндзи протянул мне свёрток на раскрытых ладонях.

— Примите этот дар. Владейте им до той поры, пока я или моя жена не вернёмся и не попросим отдать его обратно. Мы доверяем его вам не только как воину, но и как человеку, чья душа оказалась чище и ярче любого золота. Божественный Танто не должен находиться в руках тех, кто охотится за нами. Мы уходим в тень, но мы не можем гарантировать его сохранность.

Я замер. Это была огромная ответственность и огромная сила. Я улыбнулся, принимая Танто. Как только мои пальцы коснулись рукояти, по руке пробежала волна тепла. Как будто обнял старого друга после долгого расставания.

Шнурок снова соскользнул со свёртка и шёлк неторопливо раскрылся, превратившись в золотистый лотос. Киндзи ещё раз упал, коснувшись лбом пола.

Я медленно вытащил нож из ножен. Кинжал словно вздохнул в моих руках, радуясь прикосновению.

— Он выбрал вас, — прошептала Шина, глядя на то, как клинок чуть светится в моих руках.

Я вложил нож обратно в ножны.

— Я сберегу его. Клянусь честью Ярославских.

Семья Хатура снова поклонилась.

— Мы пришли попрощаться, Елисей-кун.

С этими словами оба актёра поднялись с колен с той же текучей грацией, с какой они вообще всё делали. Будто у них вместо суставов была вода, а не кости. Киндзи аккуратно собрал чайную утварь: бамбуковую ложку, шёлковый платок, венчик — и всё это исчезло в недрах его кимоно с той же лёгкостью, с какой фокусник прячет кролика в цилиндр.

Шина тем временем взяла поднос с опустевшими чашами, поклонилась.

— Елисей-сан, — сказала она, и её яркие красные губы дрогнули. — Мы уходим в тень. Но знайте: куда бы ни занесла нас судьба, сердцем мы останемся здесь. Рядом с вами.

— Да ладно, — я отмахнулся, хотя внутри что-то неприятно кольнуло. — Встретимся ещё, я уверен.

Они направились к двери, и тут меня что-то дёрнуло. Не знаю, глупость какая-то или просто воспитание не позволяло отпустить людей вот так, сухо и официально.