— Нет, — Валентина даже не засмеялась. — Какой рыцарь, вы о чем вообще?

— О говне. Или вы ко мне с планеты розовых единорогов прилетели, где все по закону, по праву? Или хотите, чтобы в мире все в говне, а закон только тут, в моем доме? Картина ваша — ну забирайте, я же сказал. Если найдете комнату, если откроете дверь, если Бэрримор вас пропустит. Все проще простого. Сумеете — пожалуйста, а нет — ну тогда ищите другие места, где все по закону. Я таких мест не знаю.

— Постойте, — Валентина запротестовала. — Вы, кажется, забыли, вы давно не в России, и здесь у вас вряд ли все схвачено, вас, я знаю, даже соседи не очень любят.

— Не очень любят? Да они меня ненавидят! — Игорь Иванович захохотал. — Их бесит, когда я по реке к себе прямо в сад заплываю. Англичанин должен быть бедным, голодным и умереть от туберкулеза. Ну и что мне соседи? Я-то не англичанин.

— Я тоже, но картина моя, — не сдавалась Валентина.

— А я ее цап-царап, — он встал. — Пойдемте покажу.

Два дня как Валентина уехала из Ташкента, Шухрата, значит, тоже два дня как похоронили, успели до заката в тот же день. И, вопреки всеобщей уверенности, никакой гражданской войны после его смерти не случилось, вообще ничего не случилось, наутро над Узбекистаном взошло то же самое солнце, и базар работал, и торговцы шумели, и пахло свежим мясом, специями, фруктами, а в хлебном ряду — хлебом. Ташкент город хлебный, не забывайте.

Азия, Азия, непостижимая, иррациональная. Змея, лежащая полукольцом между Россией и Китаем, и так и не укрощенная самонадеянными русскими, пришедшими сюда когда-то — зачем?! — в верещагинской белой рубахе, как будто назло глядящим из-за Памира британцам, ни для чего более. Ну а дальше — почти сто лет странной жизни, когда при взгляде снаружи ты — чудак в тюбетейке, Учкудук три колодца, а внутри — а это пусть пришелец сначала постарается, чтобы впустили и приняли.

Добрая земля помнит Евгения-Василия Лысенко, помнит Игоря Витальевича, да даже Ахматову помнит Анну Андреевну и всех других эвакуированных и благодарных, и добровольно приехавших в поисках человеческой жизни по краям империи, но помнит и товарища Сухова, товарища Валетного и так далее вплоть до товарища Гдляна — приходили, наводили свои порядки, но каждый в конце концов ломал свои зубы об эту землю, и даже та власть, которую империя набирала из местных, сама навсегда оставалась местной — и Икрамов, убитый в тридцать восьмом, и Рашидов, стараниями того же Гдляна выкопанный из могилы, и его преемники, и первый президент — они знали этот секрет: на Москву, конечно, не забывай оглядываться, но если что, спроси у лепешечника с Алайского базара, это надежнее, это справедливее.

Над Ташкентом вставало утро. Лепешечник разворачивал свой полный хлеба мешок. Лепешечника зовут Ибрагим. Да, тот самый.

«Бык» — настоящий, с настоящими глазами и настоящим солнцем у хвоста, — висел над знакомым ей камином, и она, глядя директорским глазом, порадовалась, что выходящее на теневую сторону окно расположено так, чтобы солнечный свет не касался картины. Подошла вплотную, долго рассматривала, молчала.

— То есть если вы еще не поняли, я вам его не отдам, — пояснил Игорь Иванович. — Очень уважаю и ваш голландский суд, и ваш музей, и вас лично, но вот теперь вы у меня в музее, посетительница. Наслаждайтесь, я не против. Но не отдам. Дело даже не в том, что я заплатил за него деньги, — Валентина перебила:

— Кому?

— Что?

— Кому вы заплатили деньги? Кто продал вам картину и как?

Игорь Иванович заулыбался и замолчал.

— Кто? Говорите, кто?

— Милая моя, — он шагнул к ней. — Если бы в мире было все так просто, вы бы были царицей мира. Но получилось только стать директором музея, да?

— Кто? — повторила Валентина.

— Вы, сколько вам надо, еще посмотрите на быка, я подожду, — он сел в кресло. — И вообще, когда хотите, приходите смотреть. Но смотреть. Нет, серьезно, вы думали, что придете, и я вам отдам картину? Тогда надо было хотя бы пистолет с собой брать.

— Вон у людей пистолеты, — Валентина быстро подошла к окну. — Расскажите им про рыцаря в говне.

На подъездной дорожке припарковалась полицейская машина, через мгновение уже настойчиво стучали внизу. Игорь Иванович спокойно встал, выглянул в окно, хмыкнул и шагнул к двери:

— Надеюсь, это по вашему вызову, — улыбнулся, но уже как-то неуверенно. — Подождите здесь, с быком, и постарайтесь не шуметь, — обернулся:

— Если хоть один звук — убью. Не шучу.

Вышел. Валентина услышала, как в двери комнаты повернулся ключ, еще раз выглянула в окно — полицейская машина стоит пустая, может, просто совпадение, может, участковый объезжает свои владения, и сейчас они с Игорем Ивановичем обсуждают свежие местные анекдоты или даже ее — вот, мол, из самой России прилетела дурочка картину посмотреть, ха-ха, — но далекие голоса из-за двери о веселье не свидетельствовали. Игорь Иванович что-то бубнит, голос полицейского резок, вернее, два голоса — еще женский. Валентина набрала воздуха, забарабанила в дверь и закричала что есть мочи, без слов, просто — А-а-а-а.

За собственным криком не услышала поворота ключа и вздрогнула, когда на пороге снова возник Игорь Иванович с лицом уже довольно мрачным, а за ним — женщина лет сорока в полицейском котелке, белой рубашке и черном жилете, и — старый, точнее, довольно новый знакомый. Улыбающийся Кэббидж в твидовом пиджаке на водолазку.

— Интуиция, — кивнул он ей. — Я подумал, что вы здесь явно ненадолго, а уехать, не посетив этот дом, вы не сможете. Он вас удерживает насильно? — показал глазами на Игоря Ивановича.