Вошли в гулкое пустое помещение, освещенное лишь лунным светом через ленточное окно далеко наверху. Валентина задрала голову — только до высоко подвешенной кран-балки и не добрались охотники за металлом, так-то вынесли все.

— И присесть некуда, — вздохнул президент. — Но у нас ведь и разговор такой, что его лучше стоя вести, правда же? И давайте я прежде всего осторожно вас спрошу, рассказал ли вам Игорь Иванович про нашу с ним сделку, — Валентина молчала, смотрела на него, он кивнул.

— Знаю, что рассказал. Он в этом смысле очень предсказуемый, детское такое качество, болтливый, хвастливый. Даже когда там, — махнул рукой то ли прямо вверх, то ли в сторону Москвы, — людей кошмарил, всегда ему было важно всем рассказать, что вы не подумайте, вон того олигарха или министра не просто так посадили, это я, я, смотрите, какой я ужасный.

Еще помолчали.

— Я действительно ему многим обязан. Но одно дело быть обязанным, а другое — украсть картину. Мужики, которые ее подменяли, молчать умеют, спасибо им, а я, не поверите, только на исповеди владыке признался, то есть он в курсе, если вам интересно. Но я не сразу ему сказал, а только когда с узбеками договорился, — и осекся. Разговор, конечно, откровенный, но уж о сделке с узбеками Игорь Иванович ей точно не рассказал, он не в курсе.

И до Валентины дошло с трудом.

— Минуточку, — выдавила они из себя. И посмотрела на этого человека даже не с ненавистью, а — есть какое-то чувство, которое как ненависть, но в миллион раз сильнее?

— То есть вы не случайно его подставили, а продали узбекам, зная, что в музее фальшивка, и понимая, что они на него озлобятся и убьют? То есть вы настолько сука, господин президент? — она повернулась к нему и стала наступать — сейчас просто убьет голыми руками, в цеху темно, но она шла на него с открытыми глазами, блеск которых, казалось, сама в темноте видела. Он пятился и уперся спиной в стену, нервно засмеялся:

— Полегче, полегче, — выставил вперед ладони. — Объяснять мне, какой я плохой, не надо, я знаю и совершенно этим не горжусь. Но честно говоря, думаю, и вы бы, упади вам в руки такая власть, не остались бы прежней, не удержали бы равновесие между добром и злом. Власть вообще вне этих категорий, и знаете, я когда плавал на олимпиадах, я тоже об этом не думал, мне казалось, добро есть добро, зло есть зло. Но это когда не принимаешь решений, касающихся многих людей. А когда доходишь до дела, оказывается, что нельзя сделать добро одним, не причиняя зла другим.

— Нельзя сделать добро этому деду из Ташкента или Игорю Ивановичу, не причиняя зла Игорю и мне? — ярость Валентины никуда не делась. Кулаки сжаты, поза — вот как у быка на картине. — Вот уж открытие. А не пробовали не делать добра плохим людям? Или ладно, делать, но не за счет хороших, не расплачиваясь, мать вашу, человеческими жизнями?

— Я очень, очень сожалею, что все закончилось смертью Игоря, — вздохнул президент. — Не знаю, чем искупить свою вину перед вами и вашим сыном, но очень бы хотел. Все, что в моей власти, поверьте. Просите о чем угодно.

— Просить? — Валентина прищурилась. — Тогда уж сразу у сатаны попросить, чего мелочиться. Вы действительно такой подонок, или просто идиот?

Он как будто обиделся. На жену убитого по его вине человека — обиделся!

— Ну вы меру-то знайте, — попросил почти шепотом. — Можете не просить, просто обещаю — если получится искупить, я…

— Мне от вас ничего не надо, — Валентина разжала кулаки. — Отвечать будете по закону, и если он у нас есть, вы сядете. Я прямо сегодня, сейчас, ночью запишу видео и выложу в телеграме, все про вас расскажу, у меня и признание Игоря Ивановича записано, не отвертитесь.

Президент замолчал.

— Послушайте, — заговорил медленнее, подбирая слова, — Это ведь даже не вопрос моей жизни, допустим, ею можно пренебречь. Это вопрос истории, без преувеличения. Первый президент, не доработав первый срок, садится в тюрьму за кражу картины — это ведь навсегда. Значит, нет будущего у такого государства, это посмешище. А Собянин ведь уже намекает, что готов стать собирателем земель русских, и что же, опять будем дальней провинцией? Все надежды, все перспективы — все к чертям ради вашего морального удовлетворения? Подумайте о сыне, где ему жить, в каком Спасске — в дыре, как наши родители, или в европейской столице? Пусть и восточноевропейской. Пожалуйста, остановитесь. Ваша месть, — он замешкался, — деструктивна.

— Деструктивна, простите, ваша жизнь, — Валентина шагнула назад. — До свидания, я поехала записывать видео.

— Нет уж! — он заорал и, схватив ее за плечи, развернул, как в танце, и прижал к стене. — Я вас здесь задушу, — и перенес правую руку на горло, но сжимать не стал, ждал, что скажет.

— Ну давайте, — она смотрела ему в глаза, как тогда старику в Ташкенте, как будто надеялась, что обрела сверхспособность вызывать инфаркты у врагов. — Душите, потом еще раз владыке исповедуетесь и все будет в порядке. Вопрос истории! Знаете что, роль своей личности в истории вы очень преувеличиваете. Меня вы можете убить, но рано или поздно, помните ведь — сколько веревочке…