— А быка ты правильно сплавил, ты же понимаешь, что это художник сатану нарисовал? А сатана лучше фальшивый, чем настоящий, — и засмеялся.

Только сейчас президент вспомнил о бутылках и фруктах, сделал приглашающий жест рукой, сам налил обоим, выпили, заговорили уже о другом, про Гаврилова больше сказать нечего.

В Париже ночевать не планировали, но на пересадке в Кенигсберге парижский рейс обидно задержали, прилетели поздно, и ехать в ночь не хотелось даже Гаврилову. Остановились в дешевом «Ибисе» окнами на Эйфелеву башню над какими-то крышами — капля романтики в предложенных условиях, ну и подземная парковка для арендной машины тоже не лишняя, в таких городах парковаться замучаешься. Младенец задремал (и давайте скажем наконец, что зовут его Петечка, а то нехорошо получается, когда как будто имени у человека нет), и только тут, уже к полуночи неожиданно нервного дня, Валентина посмотрела мужу в глаза и как-то даже слишком спокойно сказала:

— А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.

Взял ее за плечи, тоже смотрит в глаза:

— Да ну что ты, я же говорил — отдохнуть, даже руку подлечить, я неделю света белого не видел, не знал, вернусь ли живым, ты чего?

— Я-то ничего, а ты билеты взял, меня даже не спросив, к маме не дал заехать, и на себя посмотри — ты отдыхающий? Лица на тебе нет, оглядываешься то и дело, в Кенигсберге сидел, тебя дрожь била, ты сам не заметил?

Он вздохнул.

— Когда я научусь тебе врать, это будет конец света. — Ладно, слушай. Узбекам я отдал фальшивую картину. Я не знаю, откуда она у тебя в музее, и куда делась настоящая, тоже не знаю. Кого не подозреваю — тебя. Ну и себя тоже, если что. Такие дела.

Потрясенная Валентина молчала. Он тоже молчал, но растерянно. Первой заговорила она.

— А ты хотя бы понимаешь, что это за узбеки? Бандиты, спецура или олигарх какой-нибудь?

Пожал плечами:

— Я сначала вообще подумал, что они наши местные, у нас же их тоже полно. Может, на условного Якубова работают, я не знаю. А потом старший, Ибрагим, что-то сказал про Ташкент, ну и как-то вообще по каким-то репликам, по всему чувствовалось, что залетные. Но вообще откуда угодно могли быть. Из Москвы?

— Я не спрашиваю, откуда они, я спрашиваю, насколько опасные.

– А теперь объясни мне, от чего мы бежим и насколько это опасно.

— Ну вот ты знаешь, если люди аварию организовали и человека похитили, наверное, и убить могут. Но при этом Ибрагим произвел впечатление человека думающего, не робота, то есть моя надежда на то, что они догадаются, что я ни при чем. Они ведь, я забыл сказать, хотели тебе вечером копию принести, а назавтра от тебя получить подлинник, но я им сказал, чтобы сами его из рамы вынули — именно чтобы у них не было подозрения, что кто-то сейчас мог картину подменить.

— Хорошо, и как с твоей надеждой сочетается то, что мы вот так сбежали? Нельзя же будет вечно бегать, да и выследить нас не проблема, ты же понимаешь.

— Я не знаю. Ну вот еще одна надежда — что в первый день они рвут и мечут, во второй уже поспокойнее, а через неделю — да черт с ним. Со мной то есть.

— Какая-то слабенькая надежда, не находишь? — снова на него посмотрела, и взгляд уже как будто незнакомый, изучающий. — И главное — мы же не знаем, кто этого Ибрагима к тебе прислал. Может, главный у них не узбек, а какой-нибудь наш головорез.

— Или араб богатый, да. А арабу вот делать нечего, как за нами гоняться или киллеров подсылать.

— Но это ведь не дело. Ты понимаешь, что это не дело? Тебя могут убить, меня, ребенка. Вероятность даже маленькая — это все равно ужас. Ужас ужасный. И вот скажи мне теперь, что делать. Что я должна делать?

— Можем разделиться, — Гаврилов вспотел. — Если они реально будут охотиться, то за мной, не за вами.

— Почему не за нами? Картину я отдала, я директор музея, ты у них прикованный лежал, ты вне подозрений. Меня они убьют, — она вдруг заплакала.

Ему сказать было нечего, а тоже плакать — хотелось, но смог сдержаться. Обнял жену.

— Доедем до Нормандии и будем думать, сейчас-то в горячке.

— А что в Нормандии придумаешь? — всхлипнула Валентина. — Там поменяется что-то?

— Идеи приходят неожиданно, — неуверенно ответил Гаврилов. — Придет.

— Не придет! — закричала жена и снова брызнули слезы. Гаврилов склонен был с ней согласиться, но что это значило на практике? Хоть иди и топись в Сене. Он это мысленно себе сказал, получилось «в сене», представил себя падающим в огромный стог, стало смешно.

— Знаешь что? — она вдруг обрадованно заглянула ему в глаза. — Можно связаться с французской прессой, да или с голландской, там тебя помнят, это надежнее. И все рассказать. И про похищение, и про подмену. Ну и не возвращаться, видимо. Найдем здесь что-нибудь. В Лувр уборщицей устроюсь, — улыбнулась.

Мелькнула мысль — что за бред, потом подумал — но других-то идей все равно нет. Еще раз обнял жену:

— Ты знаешь, а мне нравится. Огласка спасает, я согласен. Но сначала отдохнем, дом-то уже арендован, деньги заплачены, отоспимся хоть.