— Гробницу Рашидова продавать собрался? — Шухрат коротко хохотнул, потом сразу посерьезнел. — Нет, скажи, что продаешь?

— Картины, — тоже серьезно сказал президент. — У нас в художественном музее скопилось, не соврать, несколько сотен русских картин двадцатых-тридцатых годов. Нам они ни к чему, а на Западе сейчас это ценят. Русский авангард, все дела. Миллионов на сто рассчитываю, долларов. Республике это здорово поможет.

— Послушай, — лепешечник наклонился к президенту, смотрит прямо в глаза. — Сто миллионов не обещаю, но пятьдесят я тебе завтра найду, поспрашиваю людей, никто не откажет. Народ у нас бедный, но и богатый тоже, сидят, как кобры над золотом, да ты и сам это прекрасно знаешь. А картины побереги, пригодятся тебе еще. Научись быть хозяином, здесь все теперь твое, а свое надо беречь. Смотри-ка, партию распустил, а сам ведь большевиком остался. Помнишь же, как они Эрмитаж распродавали при Сталине, Рубенсов, Рафаэлей, Рембрандтов, — в устах старика имена художников почему-то звучали особенно весомо. — А потом локти кусали, я в «Огоньке» читал. Не надо так. Деньги найдутся, а картины, если продашь, уже не вернешь.

— Но это же не Рубенсы, — президент даже растерялся. — Чепуха какая-то, не понимаю я это. Вот, скажем, «Бык» — ты представляешь, там вместо глаз две дырки, смотреть страшно. А музейщики говорят шедевр. Знаем мы эти шедевры, зачем их беречь.

— «Быка» я, допустим, видел, — строго ответил старик. — Хороший бык, не отдавай никому, сам мне потом спасибо скажешь, он еще тебе удачу принесет.

— Спасибо я тебе и сейчас сказать могу, — взгляд президента стал вдруг задумчивым. — Так ты говоришь, пятьдесят миллионов сможешь достать? Кредит международного лепешечного фонда, да? Ну договорились тогда, а картины я обещаю тебе не трогать, ты мудрый, ты в этом лучше меня разбираешься.

Старик сунул ноги в туфли — договорились, да, а мне на базар пора.

Разрисованный полевыми цветами рельсобус остановился на Торфопродукте, на пустой перрон шагнул длинноволосый тинейджер с серьгой, торчащей из-под огромных наушников. Покрутил головой, отца на перроне нет, еще раз огляделся, вытащил телефон. В трубке сразу дали отбой, но в окне станционной кофейни показался Лысенко — по гражданке, немного нелепый в этом худи, и сын поморщился — бумеры, что с них взять.

— Давай, сынок, пока кофейку, не спешим же, — генерал обнимал сына, тот чуть съеживался, стесняясь, потом снял наушники:

— Ну пап, у меня еще дела в городе, давай без кофе.

— Я с собой тогда, прости, похмелье, вчера надрался с одним полицейским, мировой мужик.

— Ты еще и мусорнулся, значит, — сын неуверенно засмеялся. Отец потрепал его по длинным волосам, подхватил картонный стаканчик, отпил.

— Полицию нашу уважаем, прошло время ментов, да и повод был, ты знаешь.

— Поминали, — кивнул сын.

— И с тобой сейчас помянем, пошли, — из кофейни вышли на стоянку такси, стояла одна свободная машина, Лысенко нагнулся к водителю — до часовни, подождать и обратно, — таксист ответил жестом — мол, все по счетчику. Поехали.

Узкая асфальтированная дорога петляла среди деревьев, лес шумел как будто торжественно, и солнечный свет полосками то проникал в машину, то исчезал. Лысенко щурил глаза, молчали.

— Ждать-то долго? — дорога закончилась небольшой площадкой, рядом вытоптанный газон с тремя столами для пикников, зеленый информационный щит — на нем большими буквами «Деревня Голое, XVII век», несколько фотографий и картин.

— Да недолго, главное не бросай нас тут, — Лысенко вышел из машины, увлек за собой сына.

По газону прошли к часовне. Невысокая, серая — голый бетон, непривычно, но эффектно, — и позолоченный купол, надвратная икона Василия Великого.

— Помнишь же, приезжали сюда, когда ты маленький был, — генерал вздохнул, сжал плечо сына. — Дремучий лес был. Я бы сам не догадался, а Гаврилов был молодец мужик, и деньги нашел, и архитектора. Епископ освящал, народу было знаешь сколько. Могилу только не нашли, но, — обвел рукой опушку, — все равно где-то здесь твой прадед и похоронен, я чувствую.

— А Гаврилова же этого во Франции убили? — сын тоже покрутил головой, как будто что-то хотел найти.

— Зарезали, да, мигранты. Погибает Европа, конечно, слов нет. Полиция, говорят, даже искать не пыталась, говорят, дохлый номер, они там все с ножами, и своих не выдают.

— А почему зарезал, ограбление?

— Да просто нравится им резать, да и все. Ребенок маленький остался, жена директор музея, вы ж ходили с классом — там наш «Бык» и висит.

— «Быка» помню, да, — сын кивнул. — У нас на кампусе с ним мурал сделали, ты не видел? Во всю стену, пять этажей. Но вообще, папа, а что такого в этом быке? Я смотрю, меня тоже завораживает, а почему — понять не могу.

— Так это ж просто, — генерал усмехнулся. — Бык — это евангелист Лука, он олицетворяет жертвенность, служение, силу и терпение. Наши армейские качества, а если совсем по-простому — нам в образе быка сам Бог явился, потому и завораживает.

— Не, бык крутой, да, — сын, кажется, с ним не согласился, но как вообще на такие темы спорить?

— Ты-то сказал им, кем художнику приходишься? — сын в ответ поморщился, ясно, стесняется. — Да и правильно, чего афишировать. Это одно время было модно искать потомков Пушкина там или Достоевского, помню, в Венеции племянница Пастернака отыскалась, в Бельгии внучка Чкалова. Как будто это имеет значение, кто кого родил. Пушкин общий предок, и Чкалов общий, и Лысенко тоже общий, — подумал, уточнил: Общий, но наш — особенно.