Снился мне путь на север,

Снилась мне гладь да тишь.

За окном пролетали желтые рапсовые поля.

— Был бы я министр сельского хозяйства, сказал бы нашим такое сеять у себя, — Гаврилов кивнул на желтое море за окном. — Толку мало, масло паршивое, но смотри как красиво.

— Тут еще солнышко нужно, а у нас места пасмурные, — Валентина подхватила разговор, радуясь, что молчание наконец нарушено. Вслед за такими, как вчера, нервными разговорами всегда наступает неловкость, непонятно чем вызванная.

— Уже скучаешь по березкам? — Гаврилов вспомнил березовую рощу у дороги за какие-то минуты до столкновения с трактором. Восемь дней назад, а как будто очень давно, в детстве.

— Ой, не начинай, — жена вдруг выпала из легкомысленного разговора, заговорила драматично: — И что-то я не думаю, что мы вообще вернемся.

Гаврилову вдруг показалось важным сохранять веселый тон:

— Ну а что, реально, купим домик в Провансе, или прямо тот, который снимаем, в Нормандии. Я буду ходить в море за рыбой, ты выжимать масло из рапса.

— Тебе нельзя в море, у тебя ноги нет, — развеселилась Валентина.

— А ты много видела пиратов с двумя ногами?

— Слушай, малыш обкакался, — огорченно сменила тему жена. Надо опять на сервис.

— Пятьсот метров, — проехали как раз мимо указателя, — Все к вашим услугам. А можно еще раз ту же песню?

Валентина включила с начала: «Снился мне путь на север».

Припарковались. Валентина подхватила ребенка и выпорхнула из машины. В колонках звучало грустное:

В сердце немного света,

Лампочка в тридцать ватт,

Перегорит и эта,

За новой спускаться в ад.

Гаврилов вспомнил, как впервые понял, о чем эта песня — как раз когда вернулся с войны и обнаружил, что с женой лампочка перегорела, и он уехал в Москву, напился как черт, потом Спасск — ну да, спустился в ад, и оказалось, что за новой любовью, вот так-то.

Захотелось размяться, вышел из машины, и сзади окликнули:

— Салам алейкум, брат.

Он почему-то сразу все понял, и почему-то рефлекс «дерись или беги» отказал, просто обернулся — чего, мол, хотите?

Холодная сталь внизу живота, улыбающиеся восточные глаза. Нож тут же выдернули. Глаза отступили назад, Гаврилов начал оседать на дверь своей машины, где-то сбоку кто-то заголосил.

Полиция появилась быстрее, чем Валентина вернулась со станции — переодев ребенка, еще отстояла в очереди за бутылкой воды. Все сразу поняла, бросилась к мужу. Завыла.

Полицейский тронул за плечо.

— Мигранты, мадам, их почерк. Мне очень жаль.

(1920)

Еще один скомканный лист оберточной бумаги. Силуэт в буденовке, протыкающий штыком земной шар, скорчился на полу рядом с такими же измятыми пролетарием, разрывающим цепи, женщиной с лавровой ветвью, сердитым Лениным в кепочке, узбеком в тюбетейке — все не то, все не так. Может, попробовать супрематистскую композицию?

Вошла сестра, принесла чайник. Зарычал на нее — хоть бы постучалась. Потом потер рукой лоб — прости, прости.

— Я на тебя зря бросаюсь, — виновато пробормотал он, не глядя на сестру. — Сам дурак — дали месяц на работу, а я все тянул, и дотянул до последнего. Знаешь же — нравится мне здесь у вас, вот отпустят путейцы и перееду, в тот же день перееду. — Улыбнулся: Но для этого надо, чтобы товарищ Сухов завтра получил картину к третьей годовщине. Понимаешь? Ответственная работа, Ильичу послать хотят.

— Нужны Ильичу твои художества, — сестра повозила тряпкой по клеенчатому столу, подняла на него глаза — корова коровой, дура.

— Погоди, — он схватил сестру за руку. — Посмотри на меня так еще раз. Да не так же, Господи, вот снизу, исподлобья, набычься, ну. Как же я тебя люблю, сестренка моя родная, — он вскочил и закружил ее по комнате, сестра взвизгнула, потом смеясь выскочила из комнаты, а он бросился к столу.

Карандаш летал по бумажному обрывку. Эскиз готов, и можно рискнуть.