И самое главное, что вокруг каждого фрагмента я видел то, что не видел раньше: тонкий ореол активности, который не принадлежал мицелию. Лейкоциты. Макрофаги. Иммунная система пациента, которая недели была подавлена координированной атакой паразита, впервые получила возможность работать. Клетки-убийцы окружали мёртвые нити и медленно, по миллиметру, пожирали их, расчищая сосуды. Процесс был медленным, но он шёл. Без лекарств, без помощи — просто потому, что тело наконец получило шанс.

Я перешёл к следующему жёлтому — та же картина. Третий, четвёртый, пятый — у всех мицелий в деградации, у всех иммунный ответ активен, пусть слабый и неуверенный, но живой.

Золотые буквы вспыхнули на краю зрения, и я прочитал их, не отнимая руки от запястья пятого пациента:

СТАТУС ПАЦИЕНТОВ (обновление)

Жёлтые (11): мицелий в деградации.

Прогноз при поддержке: выживание 80–90%.

Красные (5): мицелий стабилен.

Прогноз без вмешательства: обращение 48–72 ч.

Рекомендация: грибной бульон (антибиотик)

+ гирудин (антикоагулянт) + остаток

серебряного экстракта (микродозы).

Восемьдесят-девяносто процентов для жёлтых. В прежней жизни я принимал такие цифры спокойно — это хорошая статистика для тяжёлых случаев, рабочий результат, которым не стыдно поделиться на конференции. Здесь, в Подлеске, где месяц назад смертность от Мора составляла сто процентов, эти цифры означали нечто совсем другое.

Красные — уже другой разговор. Я подошёл к перегородке и посмотрел через неё. Пятеро лежали на спинах неподвижные, с серыми лицами и запавшими глазами. Через витальное зрение мицелий в них выглядел плотнее, чем у жёлтых — нити сохраняли структуру, цепляясь за крупные сосуды, за печёночные синусоиды, за капиллярную сеть почек. Без управляющего сигнала мицелий не рос и не распространялся, но и не деградировал — ему хватало ресурсов тела, чтобы держаться, а иммунная система красных была слишком истощена, чтобы справиться самостоятельно.

Сорок восемь или семьдесят два часа. После этого мицелий не обратит их, потому что сеть мертва и обращение невозможно без управляющего сигнала. Но он убьёт их, банально задушив кровоток, как тромбоэмболия убивает пациента, который слишком долго лежал без движения.

Я выпрямился, и в этот момент заметил, что за мной наблюдают.

Аскер стоял на крыльце мастерской, метрах в двадцати, скрестив руки на груди. Лысая голова блестела в тусклом утреннем свете, шрам на щеке казался глубже обычного, тени ложились иначе, или он просто сильно осунулся за последние сутки. Рядом с ним, привалившись плечом к дверному косяку, стоял Бран. Перевязанные рёбра проступали бугром под рубахой, лицо было серым и неподвижным, как камень, но он стоял на ногах без поддержки, и в правой руке сжимал что-то, что я не сразу опознал — молоток. Обычный плотницкий молоток, который он держал так, будто это часть его руки.

Тарек стоял у стены справа — копьё в руках, и смотрел на юг, где между стволами деревьев за частоколом лежали тела обращённых — неподвижные, раскиданные по земле, как сломанные куклы. Их видно отсюда, через щели между брёвнами, и зрелище жуткое даже для человека, который привык к виду трупов.

— Они упали, — сказал Аскер.

Голос был ровным, без интонации. Констатация факта от человека, который пережил достаточно, чтобы не тратить эмоции на очевидное. Но в глазах стоял вопрос — не «что произошло», а «что ты такое».

Я подошёл к крыльцу и сел на нижнюю ступеньку. Ноги гудели, колено ныло, глаза щипало от недосыпа. Сесть было правильным решением ещё и потому, что я не хотел стоять перед Аскером, как подчинённый перед командиром, и не хотел стоять рядом, как равный. Ступенька была нейтральной территорией: ниже его глаз, но в зоне разговора.

— Я нашёл то, что ими управляло, — сказал ему. — Пень мёртвого дерева-гиганта в трёх километрах к югу. Мицелий использовал его каналы как ретранслятор, преобразовывал сигнал из глубины в команды для поверхностной сети. Я ввёл серебряный концентрат в узловые точки. Жила отторгла паразита, сеть разрушилась. Обращённые потеряли связь с управляющим центром и деактивировались.

Аскер молчал, Бран тоже. Тарек повернул голову, посмотрел на меня, потом снова на юг.

— Они больше не встанут, — добавил я. — Но каждое тело нужно сжечь. Мицелий в них мёртв без управляющей сети, однако споры могут сохраняться в мёртвой ткани. Если оставить трупы гнить, через недели или месяцы споры прорастут заново. Не в таком масштабе, не как армия, но очаг заражения останется.

Бран шевельнулся. Молоток перешёл из правой руки в левую.

— Сколько их там? — спросил он. Голос был хриплым, сдавленным, так как рёбра не давали говорить в полную силу.

— Больше двухсот, если считать все три колонны. Те, что ближе к стене, в пределах ста метров. Дальние лежат в лесу, до них полдня ходьбы.

— Ближних сожжём сегодня, — Бран кивнул, как кивал каждый раз, когда получал задачу: один раз, коротко, без обсуждения. — Дальних уже завтра и послезавтра. Зелёных хватит на три бригады, если каждая возьмёт по участку.

Он уже разворачивался, чтобы уйти, когда Аскер поднял руку — жест был негромким, почти незаметным, но Бран остановился. Все здесь знали язык жестов старосты: приподнятая ладонь означала «подожди».